Не сговариваясь, друзья поправили одежду.
— Кто там? — послышался женский голос, и тут же, прежде чем подошедшие назвались, замок заскрежетал и дверь открылась.
В маленькой прихожей стояла старушка с милым, побитым оспинками лицом и зафиксированной жестким каркасом вытянутой вперед неподвижной шеей.
— Здравствуйте, — произнесла она рассеянно, продолжая всматриваться в стоящих на площадке. Максим в волнении быстро пригладил развьюжившиеся волосы.
— Господи, Максим!
Флоровский поспешно схватил протянутые руки и принялся целовать их.
— А я, похоже, совсем переменился, — печально посетовал Забелин.
Лицо женщины осветилось удовольствием, не столь, впрочем, явным, и она протянула руку Забелину:
— Алеша. Так что ж мы? Входите же! Юра! Юра! — закричала она. — Иди, иди!.. Ну как же не предупредили-то.
Но уже вышел в прихожую, перевязывая на ходу кистями бархатную пижамную куртку, хозяин — Юрий Игнатьевич Мельгунов.
— Вроде знакомые голоса, — пророкотал он. — Но с иностранным прононсом.
Он подошел вплотную к выдвинувшемуся вперед Флоровскому, пристально оглядел, как бы сравнивая увиденное с тем, что жило в его памяти, и с чувством сжал давно удерживаемую на весу руку:
— Приехал-таки в родные пенаты, иностранец.
— Неужто и впрямь прононс появился? — кокетливо расстроился Максим.
— Да, долгонько. — Мельгунов пригляделся. — Здравствуйте, Алексей Павлович.
— Ну, слава богу, и я замечен. Сколько ж мы до вас добирались-то, Юрий Игнатьевич.
— Что? Поплохел? — догадался Мельгунов.
Он смотрел на учеников, а они, скрываясь, разглядывали его — все еще лощеного, даже дома «с иголочки», с аккуратно зачесанными назад сильно поредевшими волосами, жестко сложенными узкими губами и въедающимися в тебя глазами. Но русла, давно проложенные морщинами, углубились по-стариковски, да и глаза замутились.
Впрочем, едва задав вопрос, Мельгунов отмахнулся от готовых возражений и обратился к жене:
— Маечка! Собери-ка быстренько. А я пока в кабинете приберу.
— Так у нас… — смешалась было Майя Павловна, но, прервавшись, устремилась на кухню. — Тапки сами возьмите! — крикнула она оттуда.
— Хорошо, что я тебя, козла, не послушал. А то б вообще стыдобуха была. — Максим вытащил из-за спины пакет с прикупленными по дороге деликатесами.
— Вы где, друзья? — встретил их на пороге кабинета Мельгунов.
Забелин, едва зайдя, внутренне сжался. Оттого, что кабинет этот оставался таким, каким был семь лет назад, когда в последний раз принимали здесь Забелина, возникло ощущение, что и не было этих лет и что все они в том разломном девяносто первом. Он покосился на Максима, который со странным выражением прошел мимо понимающе отстранившегося хозяина, подошел к стеллажам и нежно, подушечками пальцев провел по корешкам занимающих отдельную, туго забитую полку книг.
— А вот этих, по-моему, не было, — показал он на угол полки.
— Да, это свежее. Вот та, последняя, переводная — на английском. А сейчас статью одну делаю — друзья из Мюнхена попросили. Запаздываю. Не работается. Но глупости все, впрочем. Прошу, коллеги! Хотя теперь уж следует — «господа».
Мельгунов указал на кресла у журнального столика, заваленного журналами, и с неизменной пачкой «Герцеговины Флор» посередине.
— Заматерели. — Он еще раз присмотрелся к обоим. — Рассказывайте, как это мы с вами дошли до жизни такой. Что ты, например, Максим? Науку-то за рубежом не забросил? Мне тут Интернет мои ученики подключили. Не скрою, искал.
— Не там искали, Юрий Игнатьевич. Мой файл теперь — ценные бумаги. Пришлось, увы, переквалифицироваться. Проклятый Запад не захотел меня полюбить ученым. Зато теперь, дорогой Юрий Игнатьевич, живу без проблем. Все есть.
Он заметил не успевшую спрятаться насмешливость и поспешно закончил:
— Счастья вот только нет.
— Что так, бедолага? — притворно посочувствовал Забелин.
— Да чему радоваться-то? Что денег сделал? — Флоровский повертел знаменитую пепельницу в форме возлежащей нимфы. — Надо же, цела.
— И будет цела, если на место поставишь, — отобрал пепельницу Забелин.
— Стало быть, для науки закончился, — тяжело заключил Мельгунов. — Между прочим, насчет денег, так здесь положение такое, что для большинства их наличие уже и есть счастье.
Раздался телефонный звонок. Мельгунов было приподнялся, но тотчас послышалось: «Юра, я подниму», — и он остался на месте.
— Майя Павловна все такая же, — улыбнулся Забелин.
— Какая?
— Бодрая.
— Бодрится больше. Левая половина отниматься начала.
Он оглядел смущенного Забелина.
— Ну, о вас не спрашиваю. В газетах мелькаете, в телевизоре — как это на новороссе? — тусуетесь. Так что знаю, чем занимаетесь, — рынки, как теперь говорят, окучиваете.
— Что так недобро, Юрий Игнатьевич? — расстроился Забелин.
