Утром 22 декабря 1849 года на Семёновском плацу должна была состояться экзекуция. В центре площади, оцепленной войсками, стоял деревянный помост. В одних рубашках, без верхнего платья стояли осужденные. До сознания Достоевского доносились страшные слова приговора: «Достоевский Фёдор Михайлович… в преступных замыслах и распространении письма литератора Белинского… и за покушение… лишен всех прав состояний… к смертной казни расстрелянием». После того как всех осужденных обошел священник с крестом, Петрашевского, Григорьева и Момбелли одели в саваны, привязали к столбам. По сигналу офицера взвод вскинул ружья, но вдруг — взмах белого платка, и казнь остановлена. Оказывается, повелением императора Николая I было: «Объявить о помиловании лишь в ту минуту, когда все будет готово к исполнению казни». На протяжении этих «ужасных, безмерно страшных минут ожидания смерти» писатель смотрел на золоченые купола собора. В этот момент солнце засияло из-за туч, купола озарились ярким светом, а Достоевский все смотрел и думал, что вот сейчас он сольется с этим светом навсегда. (Этим тяжелым воспоминанием Фёдор Михайлович делился в 1865 году с сестрами Корвин-Круковскими. Одна из них, Анна, была его невестой, а другая, Софья, впоследствии стала носить фамилию Ковалевская.)
Казнь была заменена 4 годами каторги с лишением «всех прав состояния». Вскоре Достоевского, закованного в тяжелые кандалы, в санях повезли через всю Россию в Сибирь. Его ждали жестокие годы каторги в Омской крепости, тяготы совместного проживания с уголовными преступниками. Фёдор Михайлович вспоминал: «Это было страдание невыразимое, бесконечное… всякая минута тяготела как камень у меня на душе». Трудно представить, как такой тонкий, нервный и болезненно впечатлительный человек смог перенести эти 4 года каторги, но он выжил и был переведен в Семипалатинск в январе 1855 года.
То, что с ним произошло, было не просто кризисом, это было даже больше, чем катастрофа. Смотреть в глаза смерти, ждать ее, взамен гибели получить долгие страшные мучения этапов, каторжной тюрьмы, потерять всякую возможность писать, лишиться звания дворянина и тех небольших привилегий, которые у него были до ареста… Это было великое банкротство еще и потому, что либеральные идеи, идеи утопического социализма, приведшие его на Семёновский плац, были писателем пересмотрены и отброшены. Чем старше он становился, тем дальше от них удалялся. В 1854 году Фёдор Михайлович Достоевский был уже другим человеком. Он даже изменился внешне: теперь это был 33-летний коренастый мужчина в солдатской форме из грубого сукна. Ничего дворянского, интеллигентского в нем не было. Типичное лицо русского человека: широкий лоб с мощными надбровными дугами, острые глаза (они были разного цвета), глубоко сидящие в глазницах, борода лопатой и усы, почти скрывающие тонкие сжатые губы. Чем-то он был похож на простолюдина. (Не случайно по приезде в Петербург не знакомые с ним светские литераторы принимали его за денщика.) Достоевский и вправду приблизился к народу: побывав в его недрах, он вышел на новый уровень осознания народной стихии, уже без прикрас и идеализаций. Пережив духовный катарсис, Фёдор Михайлович пришел к принятию идей христианского гуманизма, необходимости веры. Теперь он связывал дальнейшие пути развития России не с революционными преобразованиями, а с совершенствованием душ человеческих, с религией милосердия и всепрощения.
Итак, разжалованный в солдаты, без права покидать Семипалатинск, Достоевский все же очень хотел жить. Он познакомился с супругами Исаевыми. Александр Иванович — бывший учитель гимназии, ныне разжалованный, сильно пил. Марья Дмитриевна была красивой худощавой блондинкой 28 лет. Довольно образованная, впечатлительная и хрупкая, она обладала неуравновешенным характером. Своей нежностью и болезненностью она напоминала Достоевскому мать. Ее жизнь была тосклива, и она потянулась к Фёдору Михайловичу, сочувствуя ему и нуждаясь в сострадании сама. Муж беспросветно пил, а у нее на руках был сын Паша. Будущее представлялось ей безотрадным. Фёдор Михайлович же был счастлив находиться рядом с ней. «Я не выходил из их дома. Что за счастливые вечера я проводил в ее обществе. Я редко встречал такую женщину», — таковы впечатления писателя, нашедшего горячее участие в его положении.
Их роман был долгим и мучительным. Он осложнялся ее экзальтированностью и переменчивостью, с одной стороны, его ревностью и невозможностью быть вместе, с другой.
