Ужин проходит за рассказом о том, как чудовище оказалось у меня и… за обсуждением его сопливого носа. Дашка сметает пасту почти не жуя и не глядя, уплетает салат, тянется потом к пирожным. И Зарецкий наблюдает за этим с таким выражением лица, что на миг мне становится страшно. Если с будущей верховной что-то случится, он… он научится воскрешать, он падет второй раз, но вытащит мелкую, перевернет небо и землю.
И впервые мне хочется просить у НЕГО спасения для этих двоих, прощения, да, черт, просто жизни, понятной и обычной.
Зарецкий усвоил урок, хватит. Он понял, поднялся из ада, сумел вытравить или задавить все, за что пал. Хватит. Пожалуйста.
Но… ОН отвратительный собеседник, а я… адская тварь, вряд ли мой голос слышен в миллиарде других.
После ужина я отправляю Аарона, Дашку и конечно же кота смотреть телек, играть в приставку или что там еще делают обычно после ужина, а сама остаюсь убирать со стола.
Мне надо немного побыть одной, мне надо прийти в себя. Немного пространства, чтобы упорядочить мысли.
К тому же я думаю, что Зарецкому есть о чем еще поговорить с ведьмой, того времени, что я была наверху, им явно не хватило.
Зуд внутри вроде бы утих. Я сметаю остатки еды в мусорку, гремлю чашками и тарелками и ни о чем не думаю, мурлычу Sound of silence и даже сама себе кажусь почти нормальной. Даже кажется, что тот единственный бокал белого, который я выпила, немного ударил в голову.
Хочется курить.
Я заканчиваю с уборкой и иду наверх за пачкой, потом выскальзываю на улицу. Дашка с Аароном сидят в гостиной, о чем-то разговаривают, кот все еще у ведьмы на коленях. А я все еще пою о тишине.
На улице тихо, дождь кончился, пахнет влажной землей и хвоей, сырость пробирается под куртку, льнет к коже, лижет шею. А лес передо мной кажется огромным черным китом, выброшенным на берег неба. Он дышит и ворочается, о чем-то говорит, как будто баюкает.
Я щелкаю крышкой зажигалки.
Вспышка охряно-красного бьет по глазам, взрывается в голове осколками, дергает нервы, заставляя зажмуриться. А когда я поднимаю веки, в глотке застревает крик.
Я в кольце ревущего огня. Немею и каменею, не могу отскочить, закрыться, выскользнуть. Тело меня не слушается, только руки падают вдоль. Пламя красное, как кровь. Жар на коже, предвкушение боли, как воспоминание, во рту привкус пепла…
Я дергаюсь, пробую еще… Вдохнуть, сжаться, может упасть или пригнуться. Сделать хоть что-нибудь, чтобы вырваться из огненного круга. Несколько секунд, до судорог в мышцах и холодного пота вдоль позвоночника.
Бесполый голос звоном в ушах, вдоль тела по воспаленной коже, наждаком по нервам. Он звучит закольцованным, пойманным в ловушку эхом, он разрывает мне голову. Заставляет сжать челюсти до хруста, заставляет слезиться глаза. Не становится ни тише, ни громче с каждым повтором, не меняется.
И я втягиваю в себя воздух сквозь стиснутые зубы, впиваюсь ногтями в ладони.
Пошел к дьяволу, гребаный мудак, затрахали твои игры.
Злость вскипает в крови мгновенно, отодвигает назад инстинкты, привкус пепла на губах, ощущение жара, гул в голове.
Все меняется.
Я беру себя в руки. Крик, так и не сорвавшийся с губ, выскальзывает выдохом, одежда не липнет больше к коже. Я всматриваюсь в кровавый огонь перед собой. В языках пламени что-то есть. Или кто-то.
Сложно понять и найти нужную точку, чтобы сконцентрироваться. Огонь непостоянен. Меняется, переплетается, движется и живет. Он прожорлив и жаден, скуп на детали.
Я не двигаюсь, стараюсь даже не дышать, смотрю прямо перед собой.
Жарко, пламя сжирает кислород, тянется и лижет лодыжки, кончики пальцев, волосы, кажется, что что-то шепчет, как шептал до этого лес.
А я смотрю.
И наконец начинаю различать очертания… кого-то…
Размытая фигура, ничего больше. Но… взгляда оторвать не могу, как загипнотизированная, как пришитая, привязанная к тени.
Она стоит напротив меня, в глубине огня, подняв голову вверх, темнее, чем остальной огонь, будто вся в запекшейся крови. Просто фигура. У меня не получается даже понять мужская она или женская. Огненное тело дрожит и колышется, покорное, подчиняющееся движениям пламени, сотканное из него же. С каждым мигом проявляется все четче, но все равно недостаточно, чтобы понять…
Фигура не тянет ко мне рук, не пробует подойти, странно недвижная и безмолвная. И веет холодом и болью, сильнее колет кончики пальцев на левой руке, почему-то стягивает запястья и лодыжки.
Я перестаю ощущать под ногами пол, не слышу рева огня, не чувствую его жара, не боюсь. Только покалывание и пламя цвета крови.
Голодное.
