Слова растянутые, протяжные, голос все такой же неразборчивый и тихий. Он не пугает, он словно полустертая запись на кассетной пленке. Шуршит, шелестит. И я почти не понимаю смысла слов. Давит на грудную клетку, впивается раскаленными спицами в виски.
Фигура в языках пламени дрожит и колышется сильнее, идет волнами и рябью, глаза слезятся из-за огня, нестерпимо хочется моргнуть, чтобы избавится от рези. Но я уверена, что стоит это сделать, и все исчезнет. Утихнет огонь, пропадет голос, истает застывшая, как в янтаре, тень.
- Кто ты? Чего ты хочешь?
Вторит эхом, колокольным звоном и гулом.
Кажется, что идет дождь. Я слышу, как через одеяло, как сквозь воду, стук капель, отрывистое, бессвязное стаккато. Тоже закольцованное и пойманное в этот огненный круг, как и голос, шепчущий, что я его. Как и ветер, воздух, время.
Я с трудом поднимаю руку. С диким усилием, с болью. Поднимаю совсем чуть-чуть, буквально на несколько сантиметров. Хочу коснуться…
Пальцы дрожат, вдоль позвоночника снова испарина, воздуха в легких так мало, что его остатки режут, как ржавые края старого кинжала, неспособного уже жалить, но еще хранящего память о чужой боли.
Рука весит тонну. Уходит вечность и больше, чтобы согнуть ее в локте, еще столько же, чтобы поднять достаточно высоко. Пальцы дрожат.
Фигура корчится все сильнее и сильнее с каждым моим движением. Подается от меня назад, изгибается, извивается, ускользает. Края рваные, изъеденные, тают в вихрях и искрах, исчезают, как и воздух, искажаются все сильнее.
Боль прошивает насквозь, мгновенная, как стальной, заточенный прут.
Напротив теперь только верхняя часть тела, скукоживается, уменьшается, блекнет. Больше рваных краев и острых выступов, будто пламя все еще терзает невидимую мне одежду, плоть, заставляет кипеть чужую кровь.
Я касаюсь огня.
И прежде, чем оглохнуть от крика и рева взметнувшихся языков, прежде, чем ослепнуть от кровавой вспышки, прежде, чем свалиться, вижу, как сзади мерцающей фигуры вырастает еще одна, больше, темнее, яростнее.
И я падаю, закрываю глаза, втягиваю полную грудь воздуха, сжимаю собственную голову, потому что от боли из глаз катятся слезы. Боль взрывается не на кончиках пальцев, которыми я касалась пламени, она в голове и груди. Крошит на части, вгрызается и впивается. Ненасытная, яростная тварь. Темная. Выдирает из меня целые куски, кромсает.
Я позволяю себе тихий, протяжный вой, сквозь зубы, упираюсь дрожащими, налитыми свинцом руками в дерево пола, скребу доски ногтями. Дышу.
Вдох и выдох.
Медленно, сосредоточено. Чтобы снова не застонать, чтобы не заскулить. Даже сегодня в Игоре не было так мерзко и так больно, как сейчас. Прогулка в Ховринку по сравнению с тем, что я чувствую теперь, как поездка в сраный Дисней Лэнд.
Я восстанавливаю дыхание, стоя на коленях, цепляюсь взглядом за деревянный узор под руками. Мне надо за что-то зацепиться, чтобы вернуться, осознать реальность. Чуть дальше от правой руки поблескивает хромом чертова зажигалка, белеет сигарета.
Звуки и запахи возвращаются медленно, ощущения собственного тела тоже. Я не чувствую ничего, кроме боли, еще какое-то время. Она накатывает порывами ветра, то сильнее, то слабее, разнося по телу жар, прошивает насквозь и выходит липкой испариной на лбу и груди, дрожью в пальцах.
Вдох и выдох.
Пеплом на губах.
Реальный ветер, легкий бриз после реального дождя, остужает голову, приносит с собой реальные запахи и ощущения, звуки леса-кита.
Вдох и выдох.
Получается разогнуться, подхватить зажигалку и сигарету, сесть, прислонившись к стене под окном. Все-таки закурить. Дым скользит по горлу в легкие, скребет нутро кошачьими когтями, делая реальность отчего-то ближе. Язычок огня в зажигалке – всего лишь язычок огня. Не кровавый, обычный.
И я закрываю глаза, делаю следующую затяжку, не пытаюсь разобраться в том, что произошло. Не сейчас. Сейчас мне нужна передышка. Голова все еще трещит, все еще давит на грудную клетку, мне все еще жарко.
Но я не двигаюсь. Сижу под окном и втягиваю в себя едкий дым, открываю и закрываю дурацкую крышку, слушая металлический лязг и тихий шелест перед очередным появлением пламени. Это странно успокаивает.
Я докуриваю и поднимаюсь.
Ноги немного подрагивают, одежда липнет к влажному телу, дрожат пальцы. Меня шатает, когда я делаю первый шаг, шатает сильнее после второго. Но я все-таки проскальзываю назад в дом. Зарецкий и Дашка все еще о чем-то разговаривают, и я поднимаюсь наверх, так и оставшись незамеченной. Стаскиваю шмотки на ходу, роняя их на пол, не включаю свет.
Мне нужна ванная и горячая вода, мне надо расслабить все еще напряженные гудящие мышцы, мне надо подумать о том, что только что случилось. О том, что случилось до этого, обо всем, что я видела и слышала.
Стон срывается с губ, когда я погружаюсь в воду. И я сама сейчас не могу ответить на вопрос: от боли или удовольствия.
