Как я могла забыть, что Лесовая общалась с Озеровым еще со времен подготовки, как могла забыть, что он был и ее смотрителем? Почему не поняла, когда Доронин сказал, что она мне звонила перед смертью?
А картинки продолжают мелькать перед глазами, словно Лизка торопится выложить мне все. Лиза и Лесовая… Бесконечные разговоры на кухне, бесконечные слезы и истерики, много алкоголя, травка, сизый сигаретный дым, позволяющий притупить ощущение безысходности и страха. Жена Озерова… Не просто так шагнувшая в брешь, не из-за депрессии… Шагнувшая за грань из-за Алины.
И снова слезы, крики и мольбы. Пустые попытки достучаться до Игоря. Но Игорь… ничего не хотел слушать, ничего не хотел знать.
- Эли! – рычит Аарон где-то над ухом и заставляет меня разжать пальцы. Взгляд красноречивее слов говорит о том, что падший обо мне думает.
Ладно, я узнала почти все, что хотела. А что не увидела здесь, успела подсмотреть в Ховринке.
- Только не рычи, - качаю головой и пробую подняться. Но ноги затекли, и встать получается лишь с помощью Аарона.
Меня знобит, шатает, я чертовски устала. Не хочется никого видеть и ничего никому рассказывать, но… надо. Чертово надо петлей на шее, кандалами на запястьях и щиколотках, прибивает к полу, к месту.
- Мне есть что вам рассказать, - голос звучит слабее, чем мне бы того хотелось. - Аарон, ты сможешь спрятать тело Алины, как прятал Дашку?
Хозяин «Безнадеги» даже кивнуть не удосуживается, внимательно вглядывается в мое лицо и просто щелкает пальцами. А уже через несколько секунд я перестаю ощущать мумию как живое существо, перестаю чувствовать запертые в ней души.
Хорошо. Это очень хорошо. И, чтобы не видеть, как вздымается и опускается грудная клетка Алины, я отворачиваюсь от тела.
А еще лучше то, что Дашку с ведьмами Зарецкий отправил домой. Лебедева, скорее всего, следующая цель эгрегора. И ей точно не стоит находиться рядом с Алиной. Или тем, что от нее осталось.
- Эли? – Аарон смотрит так внимательно, как будто понимает. Хотя… черт его знает, может и понимает, может даже знает наверняка. Я не удивлюсь, если о многом он уже успел догадаться сам, если не обо всем. И это вызывает болезненную, неровную улыбку на моих губах. Слишком похоже на истерику.
- Ты ведь понял, да? – я утыкаюсь лбом куда-то в район его ключицы, не могу даже рук поднять, чтобы обнять. Мне сейчас плевать на Волкова, на Саныча, на Ковалевского. Я поняла, что устала, что вымотана настолько, что мне, блин, хочется «на ручки». Желательно к Зарецкому.
- Про те символы и Игоря? Про финикийский-не-финикийский? – тихо спрашивает падший.
- Угу.
- Понял. Как только ощутил в Алине пса. В ней – ведущая собака, да, Лис? В ней?
- Была, - отвечаю еще тише, чтобы вообще никто не услышал.
Мне очень плохо. Это… как болото, я не хочу туда лезть, но проблема в том, что я уже там, увязла по самую шею в чужих эмоциях и никак не могу выплыть.
- Саныч, Ярослав, давайте ко мне в кабинет. Вэл, принеси… чай с медом и лимоном. Только нормальный чай, - бросает Зарецкий и прижимает меня к себе.
А через миг я у него на руках, в его кабинете, в его кресле. И пока остальных еще нет, падший шепчет куда-то мне в волосы, целуя в висок:
- Упрямая девчонка, Лис. Давай я разгоню всех к чертям собачьим, пошли домой. К Дашке и Вискарю.
И мне очень хочется согласиться, но я понимаю, что у нас не так много времени, чувствую, что надо торопиться. Ховринка так просто не отпустит теперь никого из нас. А в том, что я узнала, возможно, есть что-то, что поможет с ней справиться.
- Нет.
- Эли… - он вздыхает. И в этом вздохе снова все его мысли обо мне и моем «несносном поведении». А в руках Зарецкого тепло и почти хорошо, вот только все еще горько и мерзко. И вряд ли кто-то поможет мне с этим, кроме меня самой.
- Сразу после того, как я расскажу. Мы пойдем домой сразу после того, как я расскажу. Нам всем нужен отдых. Только с телом Алины нужно будет что-то решить. Не думаю, что разумно оставлять его посреди «Безнадеги».
- Думаю, что как раз самое разумное – закрыть его в «Безнадеге» и саму «Безнадегу» тоже. На время.
- Если таково твое решение, - мысль кажется разумной теперь. В конце концов бар – почти такой же эгрегор, как и Ховринка.
А за дверью уже слышны шаги, и я больше ничего не говорю, набираюсь сил, слушая тишину и дыхание Аарона, собираюсь с мыслями, пытаюсь понять, ничего ли не упустила.
Говорить начинаю только тогда, когда в моих руках оказывается кружка с чаем – я не люблю чай, но Зарецкий в этот раз понял меня саму, лучше меня – а Волков и Литвин – на диване.
Все, на самом деле, началось гораздо раньше, чем пять лет назад, все началось с рождением Алины. Роды были для ее матери тяжелыми и долгими, сама беременность была непростой, почти мучительной, полной сомнений и борьбы с самой собой. Собирательница не хотела рожать, не была готова стать матерью, не понимала и боялась того, что ждет ее после.
Как выяснилось немного позже, боялась не зря.
