Все выходные Пашка репетировал на самых безлюдных окраинах городка. Вечером в воскресение он увидел, как Блики заняли все четыре фонаря на одной из небольших улиц и электрический свет, проходя сквозь них, становился горьким и липким, как осенняя паутина. Пашка задумался о том, какие же сны увидят сегодня ночью обитатели этих домов и чаще ли они стали думать теперь о смерти. Дядя Боря, казалось, был рад, что мальчик перестал греметь дома, но каждый раз при встрече пробегал по нему внимательным взглядом, словно пытался вычислить, какие перемены в нём происходят. А может, и замышлял чего, но из-за его змеиных повадок понять это было невозможно. Его кореш-инвалид Федька вёл себя тихо, только нервно хихикал, подолгу запершись в туалете. Но чем они оба занимались, Пашку сейчас не интересовало. Он сосредоточился только на собственном деле и, проснувшись утром в понедельник, понял, что готов к отрядному конкурсу.
…Смотр горнистов и барабанщиков начинался в актовом зале после четвёртого урока. Школа была недавно отстроена, и просторный зал со сценой вмещал в себя все отряды. Здесь были и заводские дети и крестьянские, а так же немногочисленные представители местной интеллигенции. Однако таких детей стало уже значительно меньше – каждый месяц кого-то из их родителей арестовывали, и вся семья исчезала; о них больше не вспоминали. Но вот школьников, носивших на своём теле Блики, явно прибавилось, а из первого ряда, словно дьявольский маяк, влекущий суда на гибель, сиял тёмным фиолетом Блик долговязого Директора школы, что покоился на его бритой наголо голове, возвышаясь над остальным залом.
Сначала между собой соревновались отрядные горнисты. Один из них был особенно хорош – статный светловолосый юноша из выпускного класса, ловивший на себе взгляды старшеклассниц – они буквально затрепетали, когда он извлёк из своего инструмента первую пронзительную мелодию. Он и получил право выступать вслед за флаговым, несущим на парадах школьное знамя – особой интриги здесь не было. А вот в своём конкурсе Пашка выделил двух особенно сильных соперников.
Первый был виртуозом – мальчиком в очках из музыкальной семьи оркестрантов, что играют здесь на праздниках и похоронах. Но для барабана он был слишком изящен, ему больше подходили скрипка и пианино. Второй, наголо стриженный младшеклассник, явно из заводских, обладал прекрасной ритмической памятью, а так же силой удара, но был начисто лишён импровизации. Глядя на их выступления, Пашка подмечал все их достоинства, чтобы самому сделать если не на их уровне, так по-другому, да и все недостатки, чтобы постараться их избежать.
А когда он сам вышел на сцену, то, кроме волнения, испытал ещё одно, новое и чудесное чувство. Теперь он знал, что Мама знает, где он сейчас. И она верит и желает, чтобы он победил.
Игра его была хороша. Казалось, что он вложил в неё все эмоции от событий последних месяцев. Они шли от тревоги и отчаянья к преодолению и, вслед за ним – к торжеству. Когда он завершил серию последних ударов и замер по стойке «смирно», с поднятыми вверх палочками, то услышал оглушительную тишину. Никто в зале не шевелился, только блики тревожно мигали. Пашка даже успел заметить, как несколько из них стекли на пол, а их бывшие носители странно моргают. «У меня получается!» – подумал Пашка и взглянул на Директора, но тот сидел на своём месте с закрытыми глазами, видимо, борясь с приступом мигрени, а его Блик менял форму и двигался, но не спадал с его головы.
Потом грянули аплодисменты. Пашку поздравляли, дети и учителя пожимали ему руку, а дальше произошло самое важное, во что он ещё окончательно не мог поверить. Старший вожатый Игорь вместе с председателем совета отрядов – статной старшеклассницей Верой и ещё десятком лучших пионеров и комсомольцев провели его в пионерскую комнату, где Игорь открыл застеклённый шкаф и достал оттуда святыню – Большой красный Барабан Гражданской войны.
– Самый достойный всегда несёт его впереди всех отрядов, – торжественно произнёс он, – Возьми и привыкай к нему.
Пашка отдал пионерский салют и бережно принял Барабан из рук Игоря, сразу ощутив его размеры и тяжесть. Корпус несколько раз подвергался ремонту и был заново покрашен, а вот старая, крепко натянутая кожа сохранилась без повреждений, за два суровых года в неё не попала ни одна пуля. Время, солнце и непогода отполировали её до какого-то почти зеркального состояния, поэтому, надев барабан на шею, Пашке даже удалось разглядеть в ней своё отражение. Он выровнял дыхание, взял в руки грубые потемневшие палочки и опустил их, пробуя звук.
Большой Барабан гулко отозвался, пробуждаясь от полугодового сна – на нём ведь не играли с самого первого мая. Пашка сразу почувствовал, насколько широкими акустическими возможностями он обладает, и попытался сразу разложить весь его звукоряд, как октавы у пианино.
