Брианна тут же отстранилась и отвела взгляд, невольно сжимая кулаки. Этот жест выразил больше, чем любые слова.
— Я не думала, что она знает. Я ей не говорила.
— Она сама догадалась. И ты ни в чем не виновата, не смей даже так думать! Иди сюда,
Он сгреб ее в объятия и неловко усадил себе на колени.
Дубовая скамья заскрипела под двойным весом; впрочем, Джейми, как обычно, сделал ее на совесть — она выдержала бы и шестерых. Брианна, какой бы высокой ни была, в отцовских руках выглядела малюткой; она прижалась лбом к его плечу, а он принялся поглаживать ей волосы и ласково бормотать, перемешивая английские и гэльские слова.
— Я найду тебе хорошего мужа… и славного отца твоему
— Я не хочу замуж, — сдавленно прошептала Брианна. — Я люблю Роджера, а он меня больше не захочет. Когда узнает…
— …то ему будет все равно. — Джейми яростно прижал ее к себе. — Если он порядочный человек, ему будет все равно. А если нет… значит, он тебя недостоин. Я тогда его в клочья разнесу и найду тебе мужчину получше.
Брианна прыснула, но смех тут же сорвался в рыдание, и она зарылась лицом в рубашку отца. Он баюкал ее, укачивал, словно она была маленькой девочкой с разбитыми коленками, а сам смотрел поверх ее головы на меня.
Когда Брианна мне все рассказала, я не плакала. Мать должна быть сильной. Однако сейчас она меня не видела, а Джейми на время взвалил мой груз на свои плечи.
Брианна тоже тогда не плакала, а теперь она цеплялась за отца и отчаянно рыдала: не столько от горя, сколько от облегчения. Джейми держал ее, позволяя выплеснуть боль. Он гладил ее по волосам, а взглядом успокаивал меня.
Когда я промокнула щеки рукавом, он улыбнулся мне — чуть-чуть, краешком губ. Брианна тоже затихла, протяжно вздыхая. Джейми погладил ее по спине.
— Я голоден, саксоночка. И, думаю, нам всем не помешает немного выпить.
— Хорошо. — Я откашлялась. — Сейчас принесу молока из погреба.
— Я сказал выпить, а не попить! — притворно возмутился он.
Не обращая внимания на его вопли и смешок Брианны, я открыла дверь и вышла.
Ночь была холодной, над головой висели яркие осенние звезды. Я не накинула пальто, и руки тут же пошли мурашками, но я неподвижно стояла, позволяя ледяному ветру обдувать лицо, чтобы смыть напряжение последнего часа.
Царила тишина, сверчки и цикады утихли: то ли умерли, то ли уснули вместе с мышами, скунсами и опоссумами; те-то уже давно погрузились в зимние грезы, спрятав от мороза косточки под толстым слоем жирка. В такие ночи охотятся одни лишь волки; сегодня даже они молча рыскали по мерзлой земле.
— Ну и что нам делать? — спросила я у бескрайнего темного неба.
Молчание, только ветер стонал в еловых ветвях, да мои собственные слова звенели в ушах. Что ж, наверное, это и есть тот самый ответ, на который я рассчитывала: что бы ни случилось, очередной удар судьбы отныне мы встретим вместе.
Когда я вернулась, они все еще сидели рядом, склонив друг к другу ярко-рыжие головы. Запах мази смешался с едким дымом горящей сосны и ароматом рагу из оленины — и я вдруг поняла, что умираю с голоду.
Я тихонько притворила дверь и опустила засов. Потом перемешала в очаге угли и принялась снова накрывать на стол; достала свежий хлеб, затем прошла в кладовую за сливочным маслом. И замерла, глядя на заставленные припасами полки.
Этот крайне полезный совет дал мне один монах-францисканец. Я схватила банку со смородиновым вареньем, круглую головку козьего сыра и бутыль вина из бузины.
Комнату наполнял негромкий голос Джейми, и я позволила его звукам успокоить меня так же, как и Брианну.
— Когда ты была маленькой, я постоянно о тебе думал, — рассказывал он. — В той пещере все время представлял, как держу тебя на руках, такую крошечную, прижимаю к сердцу и пою песни.
— А что за песни?
Брианну едва было слышно за треском очага. Рука ее лежала на плече у Джейми, и указательным пальцем она изредка поглаживала длинную прядь его волос.
— Старые колыбельные, которые пела мне мама, а потом Дженни — своим детям.
— Спой, пожалуйста, — выдохнула вдруг Брианна.
Он замешкался было, потом стал негромко напевать на гэльском ей на ухо. Увы, у Джейми начисто отсутствовал слух; голос его то взлетал, то падал, и мелодия получилась совершенно немузыкальной — но при этом отчего-то успокаивала.
Я разобрала большую часть слов. Это была песнь рыбака, который молил морских тварей отдать жизнь ради пропитания его дочери… охотника, который просил лесных зверей поделиться теплой шкурой. Песнь отца — молитва, оберегающая от всех бед…
Под ее звуки я на цыпочках ходила по комнате, доставала деревянные тарелки и чаши, резала хлеб и намазывала его маслом.
— Па, знаешь что? — сказала вдруг Бри.
— Что? — на секунду прервал свою колыбельную Джейми.
— Ты совершенно не умеешь петь.
