Барабаны осени полностью

Я описала рисунки на теле. Это было нетрудно: зажмурившись, я видела призрак столь же отчетливо, как в тот день, когда он появился передо мной на склоне.

— А лицо у него было черным ото лба до самого подбородка, — закончила я, вновь открывая глаза.

Переводчицу мои слова явно расстроили: с дрожащими губами она то и дело испуганно озиралась на бабушку. Старуха слушала внимательно; она вперилась в меня взглядом, словно разглядывая описываемый мною образ прежде.

Я давно договорила, а старуха все молчала, по-прежнему буравя меня взглядом. Наконец она кивнула и морщинистыми пальцами погладила ожерелье из пурпурных раковин, висевшее на ее груди. Майерс рассказывал мне о таких штуках — они назывались вампум. Это была летопись ее семьи и в то же время знак статуса: держаться за ожерелье — все равно что клясться на Библии.

— Это случилось в день Зеленой Кукурузы, много лет назад. — Она четырежды сомкнула и разогнула пальцы. — К нам пришел человек с севера. Хотя речь его была странной, мы могли его понять. Так говорят онондага или кананга, но он не назвал ни своего племени, ни своей деревни — лишь свой клан, клан Черепахи. Он был храбрым. Хорошим охотником и воином. И красивым — многим женщинам нравилось на него смотреть, хотя подойти мы боялись.

Тевактеньон ненадолго замолчала, и в ее глазах вспыхнуло мечтательное выражение. Я мысленно прикинула: сорок лет назад она была зрелой женщиной, однако достаточно молодой, чтобы впечатлиться таинственным незнакомцем.

— Наши мужчины, как всегда, забыли об осторожности. — Она неодобрительно покосилась в сторону большого костра: там шумели все сильнее. — Они садились с ним и курили, пили пиво и слушали. А он говорил, с полуночи до заката, и потом, при свете костров. И лицо его всегда было злым, потому что говорил он о войне.

Она вздохнула, покрепче сжав красные ракушки.

— Только о войне. Не против пожирателей лягушек из соседней деревни или тех, кто ест лосиный помет. Нет, мы должны были поднять томагавки на осерони — французов. «Убейте их всех, — говорил он, — от старого до молодого, от границы до большой воды. Идите к сенека, отправьте человека к кайюга, пусть Лига ирокезов выступит как одно племя. Нападите, пока не слишком поздно», — говорил он.

Тонкое плечо приподнялось и тут же упало.

— «Поздно для чего? — спрашивали мужчины. — Почему мы должны воевать просто так? У нас все есть, зачем нам драться?» Это было еще до того, как пришли французы, ты поняла, да? А он говорил: «Это ваш последний шанс. Потом будет поздно. Они соблазнят вас своим металлом, выманят, обещая ножи или ружья, и уничтожат за кухонные горшки. Оглянитесь, братья, — твердил он. — Вы столько лет шли своим путем, что сосчитать нельзя. Вернитесь же на него — или погибните. Ваши легенды забудут. Убейте их сейчас — иначе вас сожрут». И мой брат, тогда он был вождем, и другой мой брат, шаман, сказали, что это глупо. «Уничтожат нас? Сожрут нас? Белые ведь не едят сердца своих врагов, никогда, даже в бою». А вот молодые слушали. Они всегда слушают тех, кто говорит громко.