Агентство Пауэрса специализировалось на типаже «уроженка Среднего Запада»: высокая блондинка с формами. Четвертую часть прибыли агентств составляли фотографии для каталогов посылочной торговли вроде «Сиэре Робак», заменявших тогдашней сельской Америке торговые центры. Какие-то из девушек действительно приезжали со Среднего Запада, но в целом «модели Пауэрса» могли прибыть откуда угодно, «неизменно останавливаясь в „Барбизоне“». Как хвалился сам Пауэрс, его незамужние модели, конечно, «могли найти комнату подешевле», но понимали: «стоит потратить чуть больше за атмосферу, жить в которой престижно и безопасно» [40]. Так «Барбизон» наводнили красотки. Знаменитая хостес «Уолдорф-Астории» Эльза Максвелл любила повторять, что может «представить вечер без дебютанток, но не без моделей Пауэрса, и чтобы не меньше шести» [41]. Поскольку от моделей требовалось быть хорошенькими блондинками, они в целом все были поразительно похожи, и репортеры светской хроники скоро прекратили попытки узнать, кто есть кто [42]. Просто писали: «Его видели с девушкой из агентства Пауэрса».
Это были никакие не супермодели [43]: это были работающие модели. Те самые девушки со страничек между журнальных статей, которые, как любил пояснять сам мистер Пауэрс, «пили твой любимый кофе, водили машину твоей мечты, демонстрировали тебе новую моду и учили тебя печь вафли». Посмотрев на девушек, которые приходили к нему в офис на Парк-авеню, он на глаз определял потенциальные способности продать что угодно: «от соболей для светских дам до макарон для хорошей домохозяйки». Средний рост моделей – 172–175 сантиметров и соблазнительные 90-60-90 – «„американские красавицы“ на длинном стебле»[9], как звал их иллюстратор Уильям Браун. И происходили они не из престижного Хэмптонса (хотя частенько оказывались там), но из Америки среднего класса.
В этом смысле случай Эвелин Эколс можно назвать типичным: прямой путь в «Барбизон» со Среднего Запада. Она всегда мечтала о Нью-Йорке [44], и в апреле 1936 года, в свой двадцать первый день рождения, она с лучшей подругой купила самые дешевые билеты на поезд, перевозивший автомобили; затолкав сумки под заднее сиденье, они мчались через ночь. По прибытии они первым делом сняли номер в «Барбизоне», потому что в нем «селились все незамужние девушки, приезжавшие в Нью-Йорк в тридцатые». После чего проспали весь день, пока наконец не осмелились выбраться на улицу, проходя мимо мужчин, «круглосуточно дежурящих у входа, точно хищные птицы». Первая остановка, разумеется, Таймс-сквер, после чего девушки отправились на Бродвей и 43-ю улицу. Оказавшись там, Эвелин обняла подругу и объявила, что никуда из Нью-Йорка не уедет.
Но для этого нужно было где-то работать. Ни моделью Пауэрса, ни «девушкой Гиббс» она не была, так что на стойке регистрации «Барбизона», где уже навидались «тех, кто решил, что нипочем не уедет из Нью-Йорка», Эвелин в руки сунули «Нью-Йорк Таймс», раскрытую на страничке объявлений о найме на работу. Годы Депрессии еще не прошли, но, к счастью, Эвелин отучилась в свое время на курсах медсестер и быстро нашла работу в частном родильном доме всего в шести кварталах от «Барбизона». Владельцем был врач-итальянец, который звал всех будущих матерей «Рози» [45]. Всякий день, когда Эвелин делала обход, она слышала доносившийся отовсюду в родильной палате неотступный напев, точно заевшую пластинку: «Тужься, Рози, тужься!» В свои выходные Эвелин – подруга давно уехала обратно без нее – общалась с моделями-соседками. Они звали себя цветастыми именами – не теми, какими звались в городишках, из которых приехали: Далсет Тоун, Чу-Чу Джонсон, Дориана Ли и Хани Чайлд Уайлдер. Они отвели Эвелин к стилистам для обязательной смены имиджа: укротить светлые волосы и накрасить круглые и блестящие, как у птички, глаза, а после сопроводили на Седьмую авеню, в портновский квартал, где можно было купить себе дизайнерские вещи по оптовой цене. Однажды, направляясь в кинотеатр, ее подруги зашли по пути в агентство Пауэрса за новой работой. Пока Эвелин ждала на улице, к ней подошел мужчина и принялся внимательно ее рассматривать. «Давно я не видел столь живого воплощения Среднего Запада!» – воскликнул мистер Пауэрс и объявил, что Эвелин как никто подходит для каталога «Монтгомери Уорд» [46].
