Эвелин пробыла моделью Пауэрса недолго, а вот Селеста Гин, также жившая в «Барбизоне», подошла к карьере серьезно. Титул «самой универсальной модели» она получила не зря [47], и список того, чему служило рекламой ее лицо, тело или даже какая-то его часть, внушает уважение: сигареты «Кэмел», «Олд Голд» и «Честерфильд» (она курила только последние); обувь «Крип-пендорф Фут Реет», Американский резинотрест, «Бьюик», майонез «Хеллмане», «Ля целлофан», сироп «Лог Кэбин», «Тексако», «Паккард», аспирин «Байер», детское питание «Бич-Нат», матрасы «Симмонс Бьютитрест», чистящий порошок «Бон Ами», консервы «Спэм» и слабительное «Кастория» (к последнему она не прикасалась). Мистер Пауэрс удостоил ее высочайшего комплимента: «Она – олицетворение типичной американки!» «Нью-Йоркер» пояснил: «У нее не та красота, от которой захватывает дух и которая заставляет мальчишек свистеть ей вслед, но она – определенно привлекательная девушка с нежными, тонкими чертами лица и уверенностью в себе».
Селесту это вполне устраивало. Родом из Кливленда, Огайо, она окончила восьмимесячные курсы секретарей и устроилась на работу в компанию «Шервин-Уильямс», которая продавала краски. Однажды в 1934 году она отправилась в фотоателье, чтобы сделать фотокарточку, послать матери, и фотограф предложил найти ей место в рекламе «Дженерал электрик», которую ему заказали. Место нашлось, и Селесте заплатили пять долларов за то, что она держала в руках лампочку «Мазда». Подпись к снимку гласила: «Соглашайтесь на лучшее!» Она решила, что побыла моделью – и хватит, но нью-йоркские рекламные агентства, увидев фото Селесты с лампочкой в руках, заявили, что она им нужна. Пауэрс вызов принял, нашел ее в Кливленде и год писал умоляющие письма, которые она старательно игнорировала, подозревая, что он вовлекает молодых белых женщин в торговлю своим телом. В определенном смысле так оно и было.
Но осенью 1935 года, после года непрестанных просьб мистера Пауэрса, она решила-таки приехать в Нью-Йорк и встретиться с ним. К тому моменту Селеста, девушка весьма деловая, заставила его обещать, что если ее модельная карьера не задастся, он даст ей работу секретаря в своем агентстве. Она приехала в Нью-Йорк, прошла его проверку, поселилась в «Барбизоне», но все равно не оставила подозрений. Когда подоспел ее первый заказ на позирование, она попросила одну из соседок-приятельниц по «Барбизону» позвонить в полицию, если она не вернется к определенному времени. И даже зашла дальше, сообщив фотографу, что ее подруга в «Барбизоне» предупреждена и в случае чего сообщит куда надо, отчего тот так занервничал, что едва мог держать камеру ровно. Но скоро Селеста поняла, что в тридцатых у всех на уме одно: заработать денег. И она – не исключение. Столь невнятное начало карьеры не помешало ей вскоре зарабатывать 35 долларов в неделю; за комнату в «Барбизоне» она платила одиннадцать, а на оставшиеся могла вполне достойно жить и даже откладывать немного.
Как любая нью-йоркская модель, Селеста носила с собой черную шляпную коробку, в которой была косметика, заколки и прочее, что могло понадобиться модели, поскольку краситься и причесываться она должна была сама. Если это была коробка от мужского шляпного мастера Джона Кавано, чей магазин располагался в том же самом здании, что и агентство Пауэрса, всем было понятно, что перед ними «девушка Пауэрса». Когда кто-то из конкурентов Кавано устал от бесплатной рекламы, какую тому делали модели, он предложил им специальные коробки с наклейкой, на которой было написано имя девушки. Несмотря на это, мало кто согласился сменить коробки. Хотя как-то раз Селеста едва не выбросила свою коробку от Кавано, когда прямо в автобусе, ехавшем по Мэдисон-авеню, у той отвалилось дно и все пассажиры смогли созерцать ее содержимое, включая длинное шерстяное нижнее белье и «бинокль» (приспособление, которое создавало эффект большой груди, когда это требовалось для съемки). Да и в других случаях, когда, завидев ее с коробкой от Кавано, ей кричали вслед: «Эй, „Пауэрс! “» Впрочем, без коробки ей в спину летело: «Привет, красотка!» Ничуть не лучше.
