– «Круг Дней»! – выпалил Фрезер, не отрывая от арфы глаз. – Это же те слова, которым вы нас учили – вырезаны по всему дереву!
– Да, арфа заговорит этим языком, – просто ответил Кельда, – если знать, как попросить ее об этом.
Зоя почувствовала глубоко внутри дрожь, как будто арфа уже зазвучала, и кровь ее сердца откликнулась на звук ужасом, изумлением, страстным желанием. Она ненадолго смежила веки, пытаясь вспомнить, для чего последовала за этим арфистом под землю, в столь потаенное место, такое далекое от всего, что она знала, и настолько близкое к ни о чем не подозревающему королевскому двору над головами, что стоит Кельде взять неверную ноту – и сам король может свалиться сверху в их круг вместе с грудой камней.
Открыв глаза, она обнаружила, что смотрит прямо в темные глаза Кельды, тут же спрятавшиеся, скрывшиеся за отблесками пламени.
– Слушайте, – сказал он.
Первая нота была так чиста и сладкозвучна, что сердце Зои переполнилось изумлением. Она вновь смежила веки, вдыхая с воздухом следующие ноты, вбирая их до мозга костей, проникаясь ими до тех самых глубин, где начинаются слезы.
<p>Глава восемнадцатая</p>Итак, куда привела нас судьба Найрна? Для истории он погибает при разрушении школьной башни. Но, едва исчезнув из истории, он обретает новую жизнь в поэзии – большей частью в различных балладах, что исполнялись задолго до того, как были записаны на бумаге. Он раз за разом появляется всюду, от вульгарных уличных виршей до элегантных куртуазных баллад, без каких-либо вводных комментариев, как будто за сотни лет его имя и сказка о нем стали настолько общеизвестными, что никаких пояснений не требуется. Он – «Неудачливый бард», «Бродяга», «Заблудший», менестрель-попрошайка с вечно настроенной не в лад арфой, вызывающий скорее смех, чем отторжение. Он – «Проклятый», трагический персонаж назидательных сказок, бард, достаточно одаренный, чтобы предстать перед Тремя Испытаниями Костяной равнины, но такой глупый, что терпит поражение во всех трех.
И он же – «Неприкаянный» и «Непрощенный».
Как поэтический образ, он не представляет интереса для историка, в чьих глазах то, что исчезло, уходит в примечания и сноски, а раз умерший остается мертвым навсегда. Но если историк в настроении строить гипотезы и склонен различать и чувствовать в песнях и символах прошлых столетий следы реальных событий, картина исчезновения Найрна принимает весьма интересный, пусть и совершенно фантастический, оборот.
