Сколько мы еще продержимся, сказать было трудно. Надо было отходить. И не просто отходить, а вынеся всех своих — и раненых и мертвых. Шабаринки придется бросить. Этот случай предусмотрен мною. На каждую пушку установлен заряд. При отходе мы их подорвем. Главное — люди. Они свою задачу выполнили. Французы поплатились за свои зверства. Я крикнул трубачу играть отход.
Отступим к шлюпкам под прикрытием огня из орудий «Стрелянного воробья». Подхватив тех из товарищей, которые уже не могли идти, десантники принялись отходить. Офицеры остались прикрывать. Так было сговорено заранее. Галлы не особо рвались нас преследовать. Вкусили русской стали. Эх, жаль шабаринки. Каждая ведь на счету. Я было поднял руку, чтобы пушкари подожгли бикфордовы шнуры, но рука моя замерла в воздухе.
Весна наступила раньше, чем ожидали севастопольцы, словно вместе с беспорядочно отступающим противником отходила и зима. С той лишь разницей, что отходила она не на север, как обычно, а на юго-запад. Февраль 1855 года оказался в Европе необычайно холодным. В России воспринимали это, как кару Господню, обрушившуюся на католиков и протестантов.
Европейские и американские газеты трубили о генерале Морозе, что вторгся в цветущий европейский сад и от дыхания которого увядают цветы цивилизации. Меньше сообщали об осаде эскадрой Нахимова Константинополя. Хотя знаменитый итальянский композитор Джузеппе Верди спешно сочинил одноименную оперу, и ее уже собирались поставить в Ла Скала. Правда, у него исполняли арии о другой осаде Константинополя — средневековой, но аллюзия была более чем прозрачной.
В Севастополе пели другие песни. Скажу скромно — мои. В многочисленных уличных бистро, наслаждаясь пригревающим солнышком, горожане охотно слушали шансонье, исполняющих
У матросов банный день
Веники хрустят,
Как дубрава на ветру,
Листьями шуршат.
Часовые на посту.
В городе весна.
Не грози нам кулаком
Наш главный старшина,
Наш главный старшина.
Идет матрос по городу,
Да по булыжной улице,
И от улыбок барышень
Вся улица светла.
Не обижайтесь девицы,
Но для матроса главное,
Чтобы его далекая любимая ждала.
А матрос попьет кваску,
Трубочку набьет,
Никуда не торопясь,
Выкурит ее…
Граф Толстой, журналисты Хвостовский и Говард, и я, как раз пили цикориевый кофе в бистро на Графской пристани, когда мальчишки — разносчики газет выскочили из типографии со свежими экземплярами газеты «КРЫМЪ». Благодаря моим хлопотам ее начали печатать в городе на тридцать без малого лет раньше, чем в предыдущей версии исторических событий.
Состоя в дружеских отношениях с Александром Сергеевичем, который при моей поддержке, стал крупнейшим репортером в современной истории, я не ожидал от Севастопольской газеты каких-либо сенсаций, но к моему удивлению Хвостовский сам подозвал пацаненка, сунул ему медяк и развернул купленный газетный лист. Я сразу заподозрил подвох. И не напрасно.
— Из Санкт-Петербурга сообщают, — принялся он зачитывать торжественным голосом. — Великая Порта готова согласиться на условия капитуляции турецкой армии и флота, предложенные его высокопревосходительством адмиралом флота Павлом Степановичем Нахимовым. В ответ командующий Черноморской эскадрой временно приостановил бомбардировку Константинополя…
— Сознайся, Александр Сергеевич, что еще утром ты зашел на Телеграфную станцию и узнал эту новость, — с укоризной произнес я.
Хвостовский лишь загадочно усмехнулся. А я — порадовался своей проницательности. Все-таки не зря я потратил кучу времени и денег, на то, чтобы протянуть от столицы империи до Крымского полуострова телеграфную линию, основанную на технологии, разработанной Павлом Львовичем Шиллингом — русским изобретателем электромагнитного телеграфа и биграммного шрифта — еще в 1832 году.
Благодаря его изобретению удалось поддерживать оперативную связь командования сражающегося Полуострова с Генеральным Штабом и Адмиралтейств-Советом, а также — получать относительно свежие новости из Санкт-Петербурга, а следовательно — со всего мира. Теперь и власти убедились, что телеграф не забавная игрушка, годная лишь для того, чтобы развлекать завсегдатаев великосветских салонов, а серьезный инструмент управления государством.
— Дай Бог, чтобы турки, наконец, одумались, — вздохнул Лев Николаевич.
— А вы почему молчите, Джон? — спросил я у Говарда, который после нашего лихого налета на позиции французов в Камышовой бухте стал куда более печальным и задумчивым. — Неужто печалитесь о крахе англо-франко-турецкой авантюры? Не забывайте, что я написал в Петербург прошение на высочайшее имя о представлении вас к Георгиевскому кресту за личную храбрость!
