— Благодарю вас, — отозвался он. — Хочу напомнить, что я не Джон, а Уильям, Джоном — точнее —
— И после того, как ваши европейские коллеги скромно об этом умолчали, предпочитая живописать ужасы
— После которого вашего покорного слугу иначе, как butcher — мясник — эти щелкоперы и не называют, — произнес я с усмешкой.
— Прошу вас, не называйте этих лжецов моими коллегами, — раздраженно произнес Говард. — Не хочу иметь с ними ничего общего.
— А как к этому отнесется ваше руководство? Я имею в виду — главного редактора «Times» Джона Делане.
— Скорее всего — меня уволят, — равнодушно произнес Уильям Говард Рассел — первый военный корреспондент в истории. — Я хочу просить у его императорского величества Николая Павловича принять меня в число своих подданных.
— Совершенно правильное решение, — одобрил Толстой. — Вы далеко не первый англичанин, который обрел в России родину. И ваши предшественники оставили заметный след в истории. Так что вы лишь присоединитесь к весьма славной компании.
— Надеюсь, здесь мне позволят писать только правду, — проговорил Говард.
— Я тоже — надеюсь, — одновременно произнесли два русских журналиста и писателя и мы все рассмеялись.
После того, как Шабаринский десант устроил избиение расквартированных в Камышовой бухте галльских петушков, и вдобавок еще был поддержан с суши регулярными русскими войсками, вроде бы надежно запертыми в Севастополе, Наполеон III приказал срочно эвакуировать, задействованные в Восточной войне вооруженные силы своей страны.
Оставшись без своих континентальных союзников, британцы вроде сочли благоразумным последовать их примеру. Надо было спасать то, что удастся спасти. К сожалению для флота с Туманного Альбиона, запертого в Черном море, о возвращении к родным берегам не было и речи. Корабли в буквальном смысле пришлось бросить в румынском порту Сулина.
И поэтому Адмиралтейство Британской империи приказало капитанам кораблей, которые выдвинулись уже к Архангельску и на Дальний Восток, изменить курс. Направленные на Русский Север — фрегат «Эвридика» с двадцатью шестью пушками, под командованием Эрасмуса Омманнея, паровые шлюпы «Бриск», под командованием Фредерика Сеймура, и «Миранда», под командованием Эдмунда Мобри Лайонса, по четырнадцать пушек на каждом, должны были стать на якорь в гавани норвежской столицы — Христиании.
Аналогичный приказ получил адмирал Брюс, который командовал английскими кораблями в составе англо-французской эскадры, двигающейся к Камчатке. В итоге — флагманский пятидесяти двух пушечный фрегат «Президент», сорока пушечный фрегат «Пайк» и пароход «Вираго» с шестью орудиями, покинули своих союзников, которые находились на борту французских кораблей «Форт», «Эвридика» и «Облигадо» — шестьдесят, тридцать и двенадцать орудий соответственно.
Адмирал Феврие де Пуант, который командовал французской частью эскадры, такого приказа не получал, но предпочел не идти к русским берегам. От греха подальше. И угадал, потому что когда до него все-таки дошла воля его императора, он с облегчением перекрестился и начал неспешное возвращение к порту приписки.
И когда его флотилия бросила якоря в гавани близ Кейптауна для пополнения запаса пресной воды и продовольствия, де Пуант получил известие об очередной авантюре, в которую ввязались британцы, ибо в отличие от французов, англичане с поражением в Крыму не смирились.
Они решили нанести удар не в мягкое подбрюшье Российской империи, а сразу — в ее голову. С проектом морской блокады Санкт-Петербурга выступил лорд Адмиралтейства сэр Джеймс Роберт Джордж Грейам, баронет. Ему следовало как-то оправдаться перед парламентом и ее величеством за брошенные в Черном море британские корабли, иначе его бы ждала отставка да еще и следствие.
