Мы пожали друг другу руку. Корси снова натянул капюшон и на ходу выскочил из кареты. Разгорался новый день, нервное возбуждение уступало место усталости и я не заметил, как уснул прямо на каретных подушках.
Луна висела низко над крышами Петербурга, ее бледный свет просачивался сквозь окно, прорезая кромешную тьму. В маленькой квартире на Гороховой улице внезапно проснулся полковник Владимир Ильич Лопухин. Сердце его бешено колотилось, дыхание сбивалось с ритма. Его разбудил острое предчувствие, выпестованное годами службы в Третьем отделении — кто-то явно побывал в его жилище.
Полковник осторожно поднялся с кровати, прислушиваясь к каждому шороху. Комната была погружена в кромешную тьму, за исключением тонкой полоски лунного света, пересекающей паркет. Обстановка была проста и скромна — железная кровать, добротно сколоченный шкаф, старый дубовый стол с бумагами, кожаный диван. Ничего не было сдвинуто, никаких следов взлома, но…
У двери он заметил на коврике нечто маленькое и белое. Наклонился, подцепил двумя пальцами. Это была записка, сложенная вдвое, как и предыдущая, написанная уже знакомым убористым почерком:
«Осторожнее. Вас хотят подставить. Будьте начеку…»
Чернила плохо высохли, буквы размазались, придавая сообщению оттенок зловещей театральности. Полковник перечитал дважды, втягивая воздух, словно пьяный от запаха керосиновой лампы.
Утром полковник оделся и, никем незамеченный, покинул квартиру. Взял первого попавшегося извозчика. Вороная кляча плелась еле-еле, хотя ее подковы звонко цокали по брусчатке мостовой. С Гороховой, пролетка въехала на улицу Малую Морскую, где находился дом графа Льва Аристарховича Панина.
Панин проживал в большом трехэтажном особняке с башенками, построенном в готическом стиле. Массивные деревянные ворота вели в ухоженный сад, дорожка из каменных плит приводила к парадной двери, украшенной резьбой. Крыши соседних домов выступали мрачными силуэтами на фоне неба — мутного и тяжелого, словно густое кисельное варево.
Извещенный лакеем, хозяин встретил полковника в своем рабочем кабинете, не слишком уютном, заставленном шкафами с книгами и деревянными статуэтками. Лампа, висящая под потолком, сочилась желтым полусветом, смягчая мрачную обстановку.
Граф Панин оказался мужчиной пожилых лет, рослым, с крупными чертами лица и живыми зелеными глазами. Одет он был в шелковый китайский халат, поверх рубашки и брюк, на ногах — домашние туфли с бахромой. Стоило ему увидеть Лопухина, как лицо его просветлело, как будто они с полковником были давними знакомцами.
— Ах, Владимир Ильич, заходите скорей, у меня все готово — и вино и трубка. Вы выглядите взволнованным, так выпейте и закурите.
Удивленный таким радушием старого графа, Лопухин отказался от трубки, но с удовольствием пригубил вина, рассказав хозяину дома о цели своего визита. Панин слушал внимательно, подперев рукой подбородок.
— Вас интересуют незаконнорожденные дети, прижитые женами? — вдруг проговорил он, выпрямляясь. — Сами понимаете, такие сведения носят весьма щекотливый характер… Я должен знать, от чего имени вы действуете, полковник?
— От имени его сиятельства, графа Чернышёва, — твердо сказал Лопухин.
Панин покивал и вдруг заговорил:
— Тогда, возможно, вас может заинтересовать госпожа Шварц, Анна Владимировна, урожденная княгиня Чижевская, жена почтенного Антония Казимира Рихарда Шварца, управляющего Варшавской биржей, рожденного в семье бедных немцев-колонистов, благочестивых и строгих. Так что рождение ребенка, вовсе на него непохожего, могло вызвать подозрения, что мальчик вовсе не сын господина Шварца. Двоюродная сестра роженицы, Екатерина Васильевна Раевская, утверждала, что имеет доказательства, подтверждающие наличие иного отца. Несчастная Анна вынуждена была отправить новорожденного в Воспитательный дом, скрывая постыдную тайну от супруга.
— Где теперь этот ребенок? — прервал Лопухин, напрягаясь.
— Умер, вскоре после поступления в приют, — сказал Панин. — Официально зафиксирована смерть от врожденного порока. Однако, ходили слухи, что кто-то распорядился ускорить его переход в лучший мир. Загадка сия остается неразгаданной по сей день.
Полковник слушал старого сводника и кивал. История о невинно убиенном младенце, брошенном матерью и бесславно похороненным на кладбище Воспитательного дома, походила назидательный рассказец в журнале, нежели на правду.
Ежели упомянутая Шварц и впрямь понесла от Шабарина, то ведь он, жандармский полковник Лопухин, собственными глазами видел здорового и довольно упитанного мальчугана в Воспитательном доме, как две капли воды похожего на персону, о дискредитации которой так хлопочут Чернышёв и Лавасьер.
Выходит, смерть эта мнимая. В могилке мог оказаться любой другой детский трупик. Мало ли рождается в столице детей от неизвестных отцов? Их матери, чаще всего, девицы из домов терпимости, стараются избавиться от ненужных плодов любыми средствами.
