Руднев молча достал флягу и сделал глоток, затем подошел к раненому. Он что-то сказал по-французски, и солдат слабо кивнул. Капитан поднес флягу к его губам, затем вынул пистолет. Выстрел прозвучал неожиданно громко в утренней тишине.
— Служанка, — коротко бросил Лопухин. — Девушка по имени Дарья. Ее подкупили еще полгода назад. Она собрала все, что могло иметь отношение к вашей связи с мадам Шварц. Она же нашла вашего сына, которого собственная мать считала умершим. Мальчуган живет сейчас в Воспитательном доме. Я видел его собственными глазами, ваше сиятельство. Он похож на вас, как две капли воды.
За окном внезапно завыл ветер, заставив дребезжать стекла. Где-то вдалеке глухо прогремел гром — предвестник надвигающейся бури.
Я встал и подошел к окну. Над городом нависли тяжелые, свинцовые тучи, предвещая скорый ливень. Где-то там, за этой пеленой, в Воспитательном доме Петербурга, жил мальчик… Мой сын. Еще один.
— Они планируют устроить сцену на балу у Чернышёва, — продолжал полковник. — Пригласят вас с супругой. Анну Шварц — тоже. Потом Дарья принесет ребенка и в определенный момент…
Я резко обернулся:
— Анна должна будет обвинить меня в том, что я отец ее ребенка⁈
В глазах Лопухина мелькнуло нечто похожее на сочувствие.
— Хуже. Они хотят, чтобы вы сами… — он сделал паузу, подбирая слова, — публично признали его. А затем…
Цокот подков на мостовой и грохот колес заставил нас обоих обратить взгляд к окну. Я отдернул занавеску — внизу, у парадного, остановилась карета с гербом Третьего отделения.
Полковник выглянул и вдруг побледнел.
— Это не мои люди…
Раздался резкий стук в дверь. Тройной, будто условный сигнал. Полковник мгновенно преобразился — его рука исчезла за бортом сюртука, наверняка сжимая рукоять пистолета в кобуре скрытого ношения.
— Черт! — прошептал он. — Это наверняка проделки Лавасьера… Его люди проследили за мною…
В коридоре послышались торопливые шаги Фомки, но прежде чем старый слуга успел дойти до двери, раздался оглушительный удар — кто-то ломился внутрь. Я шагнул к секретеру, выдвинул потайной ящик. Холодная сталь револьвера приятно обожгла ладонь.
— Ваше сиятельство! — донесся из передней испуганный голос Фомки. — Здесь жандармы… Вас спрашивают…
Лопухин вдруг схватил меня за руку. Его пальцы были ледяными и твердыми, как сталь.
— Сейчас вам незачем с ними встречаться, — прошептал он. — Выходите через черную лестницу и через сад к набережной. Мои люди ждут у Эрмитажного моста.
В кабинет донесся топот сапог.
— А вы?
— А я встречу их здесь вместо вас. У меня есть… кое-какие бумаги, которые их заинтересуют. — Он вынул из-за пазухи толстый конверт с двуглавым орлом надписью: «Секретно. Только для внутреннего пользования».
Шаги на лестнице становились все ближе.
— Бегите, граф! — прошипел Лопухин, подталкивая меня к черному ходу. — Ради будущности России!
Последнее, что я увидел, прежде чем нырнуть в темный коридор, — как полковник Третьего отделения Владимир Ильич Лопухин, с невозмутимым лицом, поправляет мундир перед тем, как встретить незваных гостей…
Темнота черного хода поглотила меня, как могила. Воздух здесь пах сыростью, крысиным пометом и чем-то еще — сладковато-приторным, словно разложившимся мясом. Я спотыкался о пустые ящики, чувствуя, как рассыпается трухлявая древесина. Где-то впереди едва виднелся бледный прямоугольник выхода во двор.
За спиной раздался грохот, словно выбили дверь в кабинет. Голоса, грубые и слегка разухабистые:
— По приказу его превосходительства графа Орлова!.. Где Шабарин?
Я прижался к стене, чувствуя, как холодная штукатурка впивается в ладони, не от страха — от удивления. Похоже, меня пришли арестовать. Не знаю, причем здесь интрига вокруг моего внебрачного сына?
Или против меня и впрямь действует несколько противников, которые попросту не согласовывают свои действия между собой. В любом случае — полковник прав. Надо пока скрыться. Из Алексеевского равелина доказывать, что ты не верблюд, будет затруднительно.
— Ваше превосходительство, — раздался спокойный голос моего гостя, — какая неожиданная встреча…
— Лопухин? Что вы тут делаете?
Дослушивать я не стал. Жандармы, наверняка, увидят дверь, ведущую на черную лестницу. Рывок — и я уже во дворе. Ночной воздух ударил в лицо, смешав в себе запахи конского навоза, мокрой листвы и дыма из труб. Над головой, между узкой полоской домов, висели редкие звезды — холодные, равнодушные.
Тени старых лип сливались в сплошную черную массу. Где-то в кустах шуршало какое-то животное, испуганное моим появлением. Я бежал, не разбирая дороги, чувствуя, как мокрые ветки хлещут по лицу, оставляя соленые полосы — то ли от дождя, то ли от пота.
Вдруг — резкая боль в ноге. Я рухнул в грязь, успев лишь в последний момент выставить руки. Холодная жижа просочилась сквозь тонкую ткань домашних брюк. Черт! Капкан. Старый, ржавый, но все еще хваткий.
