Лодка резко качнулась. Раздался всплеск — будто кто-то прыгнул в воду. Затем голоса. Совсем близко:
— Проверка! Кого это несет нелегкая в такой час?
— Господин Колычёв по личному приказу его светлости князя Воронцова…
Холодная невская вода просачивалась сквозь грубую ткань. Я зажмурился, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле.
— А это кто здесь?
— Мой племянник. Болен. Везу к доктору.
— Подыми рогожу.
— Нельзя! Заразный он.
Вдруг где-то вдали раздался крик:
— Пожар! Горит на Галерной!
И тут же — унылый звон тревожного колокола.
— Черт! — заорал жандарм. — Это же наш околоток! Вперед!
Плеск весел удаляющегося катера.
Когда покрывало сняли, я увидел, что Колычёв держит в руке маленький медный свисток — точь-в-точь как у ночных сторожей.
— Полезная вещица, — усмехнулся он, пряча его в складки плаща.
Лодка уже приближалась к темной громаде какого-то острова. Ветер принес запах дегтя и рыбы.
— Где мы?
— Петровский остров. Здесь вас никто не найдет.
Гребцы вытащили лодку на песок. Колычёв помог мне подняться. Нога горела, будто в нее влили раскаленный свинец.
— А теперь, ваше сиятельство, — прошептал он, указывая на темный силуэт дома среди деревьев, — вы познакомитесь с человеком, который знает все тайны графа Чернышёва…
В окне мелькнул огонек — маленький, дрожащий, как последняя надежда. Песок под ногами хрустел, словно кости, перемолотые временем. Каждый шаг отзывался огненной болью в раненой ноге, но я стиснул зубы, следуя за мерцающим огоньком в окне.
Воздух здесь был пропитан запахом гниющего тростника и… рыбьей чешуи, словно, где-то неподалеку рыбаки сушили сети.
Колычёв шел впереди, его плащ развевался, как крыло гигантской летучей мыши. Внезапно он остановился у покосившейся калитки, с которой свисал замок, покрытый ржавчиной.
— Запомните: три шага вперед, затем влево, — прошептал он. — Здесь есть… ловушки.
Я кивнул, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Дом оказался больше, чем казалось издалека — двухэтажный, с потемневшими от времени стенами и слишком узкими окнами. Гребень двускатной крыши зиял прорехами, и сквозь них проглядывали звезды — холодные, равнодушные свидетели ночной авантюры.
Дверь скрипнула, открываясь сама собой, будто нас ждали. Внутри пахло сушеными травами, воском и чем-то еще — сладковатым, почти наркотическим. Свет исходил от единственной свечи на массивном дубовом столе, заваленном бумагами и странными механизмами.
— А, наконец-то!
Голос раздался справа, из темноты. Я вздрогнул, не сразу разглядев фигуру в кресле-качалке.
Старик. Древний. Его лицо напоминало пергаментный свиток, испещренный трещинами времени, но глаза… Глаза горели молодым, почти безумным огнем.
— Граф Шабарин, — прошептал он, — о вас мне сообщили звезды.
Колычёв кашлянул:
— Профессор Линдеманн. Бывший астроном Императорской академии. Ныне… коллекционер тайн.
Старик засмеялся, и его смех превратился в приступ кашля. Когда он вытер губы, на платке осталось розоватое пятно.
— Садитесь, граф. Ваше время дорого, как и мое.
С момента ее странной встречи с полковником Лопухиным в мастерской развязного художника Александрова прошло уже несколько дней, но воспоминания об этом страшном для нее вечере не оставляли Анну Владимировну Шварц.
Она до сих содрогалась, помня о том, какое тяжелое молчание повисло в мастерской после слов Лопухина. Анна Владимировна медленно поднялась тогда со стула, ее пальцы впились в спинку, оставляя на позолоте следы от ногтей.
— Вы с ума сошли.
Голос дрожал, но не от страха — от ярости. Полковник не моргнул. Он достал из внутреннего кармана мундира тонкую папку, перевязанную черной лентой, и положил ее на стол перед ней.
— Прежде чем отказываться, прочтите это.
Анна Владимировна не двигалась.
— Что там?
— Медицинское свидетельство о вашем сыне. О его… нынешнем состоянии.
Она резко потянулась к папке, но Лопухин накрыл ее ладонью.
— Сначала условия. Вы соглашаетесь на роль любовницы Лавасьера. Вы узнаете, что именно он ищет в бумагах Шабарина. И вы не пытаетесь увидеть ребенка до моего разрешения.
Где-то за окном завыл ветер, заставив дрожать стекло в раме. В мастерской стало холодно, несмотря на тлеющие угли в камине.
— Вы торгуете жизнью моего сына? — прошептала она.
— Нет. Я предлагаю вам шанс его спасти.
Он убрал руку. Анна Владимировна развязала ленту дрожащими пальцами. Первый лист — медицинское заключение.
«Александр Алексеевич Шабарин. Около двух лет. Диагноз: отравление сулемой. Состояние тяжелое, но стабильное. Прогноз…»
Она не дочитала. Листок выпал у нее из рук.
— Это фальшивка?
— Нет!
— Но ведь ребенок не был крещен! И никто не знал, что я хотела назвать его Александром, не говоря уже о том, кто его отец!
— Значит, его крестили за вас.
— Если это правда, выходит они… Они пробовали его убить?
Полковник молча кивнул.
— Воспитательный дом больше не безопасен. Но пока Лавасьер верит, что ребенок — ваша слабость, он будет держать его как заложника, а не как цель.
Анна Владимировна закрыла глаза. В висках стучало.
— Как? — спросила она наконец. — Как я должна соблазнить этого… этого…
