— Промышленности… — я встал и подошел к огромной карте мира, висевшей на стене. Моя тень легла на Тихий океан, накрывая Русскую Америку. — Вы видите точки, господа? Это будущее. Эти линии — телеграф Якоби, который свяжет Петербург с Ново-Архангельском и далее. Сталь Аносова-Бушуева, из которой будут сделаны рельсы для дорог через степи, тундру, горные перевалы и корпуса морских и речных пароходов. Лекарства и методы Пирогова, спасающие жизни рабочих на приисках и рудниках. Реактивы Зинина, очищающие золото и сохраняющие продовольствие для тысяч новых подданных Императора на этой обширной территории. И все это не фантазия.
Я обернулся к ученым мужам. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь стуком дождя и потрескиванием дров в камине.
— Англия правила миром, потому что первой поняла силу пара и стали. Но ее время уходит, как уходит пар из котла усталого парохода. Наше время — это время электричества, химии, точных наук, людей образованных и объединенных волей императора. Крым, Проливы, Марсель, Варшава показали — мы можем бить англичан, французов, турок и всех их прихвостней. Теперь мы покажем, что можем строить, плавать, ездить быстрее, умнее, дальше. Мы создадим не просто очередную торговую факторию, где-нибудь на Аляске. Мы создадим плацдарм будущего. Окно в Тихий, Атлантический, Ледовитый океаны. Источник несметных богатств. Доказательство того, что русский ум, русская воля и русская наука — сильнейшие в мире.
Я посмотрел на каждого из присутствующих:
— Якоби — вы дадите нам нервы. Пирогов — вы сохраните плоть, а следовательно — и дух. Бушуев, наследник Аносова — вы дадите нам стальные мышцы. Зинин — вы дадите нам… тонкие инструменты преобразования материи. Не во имя абстрактной науки, господа. Во имя Русского Мира, который раскинется от Вислы до Калифорнии, от Арктики до Великого Океана. Ради этого стоит отбросить сомнения, бюрократию и мелкие амбиции. Империя зовет. Кто со мной?
Молчание длилось мгновение, но оно было красноречивее слов. В глазах Якоби горел огонь азарта изобретателя, получившего неограниченный кредит доверия. Пирогов кивнул с холодной решимостью воина-целителя. Бушуев сжал кулаки, словно готов был ковать здесь и сейчас. Зинин тихо проговорил:
— Химия служит прогрессу, ваше сиятельство. И пусть прогресс этот… будет русским.
— Тогда, господа, жду от вас конкретные предложения и не только — по научным исследованиям. Мне нужны ваши проекты по организации лабораторий, институтов, экспедиций, опытных заводов — всего того, что поможет превратить теорию в практику. Работайте. А моя заботы привлечь средства и преодолеть разного рода препоны.
Они раскланялись и ушли, унося чертежи, образцы, списки требований и зажженную в их сердцах искру грандиозного замысла. Я остался один. Дождь все стучал. На столе лежала последняя депеша от Иволгина, принятая и отправленная дальше нашей станцией в Ревеле: «Шторм миновал. Идем курсом. Молчание в эфире». Ни слова о трудностях.
Хороший солдат этот капитан Иволги, но знает ли он, что его «Святая Мария» — не просто корабль, а первый нервный импульс в теле новой Империи? И что от его успеха теперь зависят судьбы лучших умов России, которых я только что бросил в топку великого преобразования? Наука, техника, воля… Все учтено. И многое зависит от мужества человеческого сердца на капитанском мостике посреди бушующего моря.
Холод впивался в кости сквозь толстый бушлат и промасленную кожу. «Святая Мария» не шла — она пробивалась. Каждый взлет на водяную гору заканчивался оглушительным ударом, когда десятки пудов океанской воды обрушивались на палубу, заливая шпигаты, сбивая с ног принайтовленных матросов.
Воздух был сплошной соленой взвесью, резавшей глаза и горло. На мостике, вцепившись в латунный поручень так, что пальцы немели, капитан Иволгин пытался разглядеть хоть что-нибудь в кромешной тьме и косых струях дождя. Его лицо, обветренное до красноты, было непроницаемо, но серые глаза сузились до щелочек, высматривая признаки опасности в черной пелене.
— Леонид! — крикнул капитан и его голос, перекрыл вой ветра. — Где наш мыс?.. Где проклятая бухта?..
Штурман Горский, припавший к влажной карте под козырьком компаса, ткнул обмороженным пальцем.
— Должны быть у входа в залив Лох-Эйл! По счислению… минута в минуту! Но, капитан, взгляните на барометр! Он падает как камень! Этот шторм — не шутка, он нас разобьет о скалы раньше, чем англичане заметят!
Иволгин не ответил. Он «чувствовал» скалы. Их слепую, древнюю ярость, скрытую за стеной воды и мрака. Он слышал иной гул под воем ветра — грохот прибоя о гранитные бастионы побережья. Ошибка в счислении на полмили — и вместо спасительной бухты их ждет клыкастый риф.
— Лот! — скомандовал он.
Матрос, привязанный у борта, начал отчаянно раскачивать тяжелый свинцовый лот. «Двадцать… двадцать пять… тридцать саженей!» — его крик терялся в грохоте. Глубина стремительно уменьшалась. Скалы близко.
— Убрать бизань! — командовал Иволгин и каждое его слово било, как молот. — Рулевой! Лево на борт! Медленно! Черт возьми, МЕДЛЕННО!
