Я в достаточной степени сомневаюсь в том, что я сейчас скажу, но все же скажу: в какой-то степени и в каком-то смысле я, видимо, действительно был медиумом в те годы. Во всяком случае (не всегда, но часто) я как бы знал о том, каков будет ответ духа на тот или иной заданный ему вопрос. Точнее, узнавал об этом за несколько секунд до того, как блюдце «набирало» этот ответ, указывая своей стрелкой на буквы. Естественно я не придумывал эти ответы, не измышлял их – мое сознание не участвовало в вылепливании этих слов и словесных сочетаний, просто они как бы проходили сквозь мой мозг, прежде чем быть, так сказать, высвеченными на спиритическом панно. Ощущение, что эти слова и реплики приходят извне, при этом было абсолютным. Таким образом, общаясь, например, с художником Василием Кандинским, я невольно вступал (хотя бы краем подошвы) на территорию его дядюшки, знаменитого психиатра Кандинского (синдром психического автоматизма, известный как синдром Кандинского – Клерамбо). Мне кажется, что примерно такой же эффект предвосхищающего знания о том, что сейчас «скажут» духи, наблюдался у моей мамы. Таким образом, мы составляли с ней медиумический тандем. Конечно, мы никак не воздействовали на движение блюдца, если только не допустить здесь некий бессознательный (или предсознательный) телекинез. Мы могли спокойно отойти от стола, за которым вершился сеанс, и начать, например, записывать ответы духов (что мы часто и делали), оставив других людей держать свои пальцы над блюдцем. Но эффект предзнания (предвосхищающего знания) тех ответов, что будут через секунду получены, никуда не исчезал. Наше физическое дистанцирование от спиритического поля не влияло на ход и динамику сеанса. В тех случаях, когда наши друзья и знакомые, вовлеченные нами в это дело, устраивали затем сеансы без нас (скажем, в другом городе или в другом дачном поселке, где нас в этот момент не было), эти сеансы также происходили успешно. Впрочем, не всегда, но если все же контакт налаживался, то характер ответов и персональные дискурсивные особенности тех духов, что уже были знакомы нашим друзьям по нашим совместным сеансам, оставались неизменными. Скажем, если мы «знакомили» неких X и Y с Жан-Жаком Руссо и некоторое время беседовали с ним в общей компании, а затем эти X и Y по прошествии некоторого времени, уже без нас и в другой местности, вызывали Жан-Жака на связь, то тип его шуточек, и динамика движения блюдца, и все его дискурсивные повадки – все это воспроизводилось в полном объеме, создавая у всех участников сеанса убеждение в том, что они общаются с тем же духом, с каким общались прежде. Возможно, ноосфера подбирала себе других медиумов в таких ситуациях, или же ноосфера использовала всех участников в качестве медиумов в равной степени.
Особые свойства того периода играли в этом деле безусловно важнейшую роль. Многие люди (во всяком случае в артистической и околоартистической среде) были крайне расторможены в тот период в направлении всевозможных «чудесных явлений». Увлечение мистикой, различными особыми формами духовного опыта в те годы было повальным. Я уже писал в другом контексте, что конец семидесятых – то было «время чудес». Я уже возражал и собираюсь еще раз возразить против распространенного ныне суждения, что все это являлось разновидностью социального эскапизма, что просто, мол, для независимо мыслящей интеллигенции советская власть перекрыла тогда все возможности внешней реализации, вот, мол, все и бросились в мистические бездны. Возможно, эти аспекты и сыграли свою роль в какой-то степени, но, как мне кажется, роль эта была незначительной. Впоследствии случалось мне встречать на жизненном пути социальные группы, находящиеся в гораздо более безысходных и закупоренных ситуациях, чем ситуация советской нонконформистской интеллигенции в конце семидесятых. Тем не менее мир чудес не раскрывал свои объятия. А вот в конце семидесятых взял и раскрыл. Подобное раскрытие затем произошло и в девяностые годы, но это были уже иные чудеса и иные объятия. А уж в девяностых ситуация точно не была закупоренной и безысходной, скорее прямо наоборот.
К тому же (возвращаясь в семидесятые) мы общались не только с нонконформистами и андеграундом, но также и с вполне успешными представителями официальной советской культуры, с цветущими и деятельными конформистами (такими как Солоухин или Евтушенко). Могу засвидетельствовать, что и эти люди всецело ощущали на себе воздействие мистического периода. Их тоже опьянял мистический воздух того времени.
