Тем летом мы на месяц переселились из священной дачи Мендельсонов в соседнюю дачу Заков. Фамилии тамошних дачников (Мидлер, Мендельсон, Зак) говорят о том, что Челюскинская тоже была Юденландом, правда, без Северного моря, но зато с туманами, соснами, дальними электричками. Как сказал один мудрый русский старичок, покуривая сельскую папироску, «еврей сосну любит». С этим трудно поспорить. Первое, что сделали евреи после основания Израиля, – посадили сосновые леса.
Дача Заков пропитана была музыкальным флюидом. Хозяин этой дачи Владимир Ильич Зак сам по себе таким был замечательным человеком, что заслуживает отдельного рассказа. Музыковед, гениальный говорун, личный друг Шостаковича, Родиона Щедрина, Тихона Хренникова (не хотел никого обидеть). У меня нет никакого музыкального образования, однако это не помешало мне, после того как я пообщался с Владимиром Ильичом Заком, сделаться оголтелым фортепьянным импровизатором. Зак, мысливший на высоком уровне музыкальной свободы, объяснил мне, что не нужно ничего знать и уметь для того, чтобы играть охуительно. Я мог часами не отлипать от черного заковского рояля. Да и сейчас, стоит мне увидеть где-нибудь рояль, как я тут же, словно заколдованный зомби, начинаю чудовищно музицировать, и делаю это до тех пор, пока меня пинками не отгонят от инструмента.
Зак обожал картины моего папы. И не просто обожал, но и гениально их интерпретировал и комментировал. Словесные импровизации, подобные сверкающим фейерверкам, давались ему столь же легко, как и музыкальные.
Он приходил к нам на дачу со своего соседнего дачного участка (между нашими дачами даже забора не было, только заросли малины, крапивы и крыжовника разделяли эти две дачные территории), одетый в классическом советском стиле: черные треники с пузырями на коленях обтягивали его выпуклый живот, над трениками топорщилась фланелевая рубашонка в крупную клетку, а над всем этим царила великолепная голова, наделенная пылающими глазами и костром седых вздыбленных волос. Папа в этот момент мазал автомобильной нитроэмалью очередную свою картину на твердом оргалите. Приблизившись к картине и ее создателю, Зак выбрасывал вперед правую руку с растопыренными пальцами музыканта, откидывал назад вдохновенную голову, зажмуривался, затем снова распахивал свои огромные глаза, после чего рот раскрывался, и из этого рта выплескивался словесный поток, сверкающий всеми сверканиями мысли и чувства, какие только можно вообразить. Короче, это был невероятный человек, просто потрясающий, неимоверно талантливый и харизматичный. Впоследствии, уже в постсоветские годы, он совершил некое гениальное открытие, касающееся лучевой природы звука, написал об этом какую-то потрясающую научную работу. Юркие американцы прослышали об этом и тут же позвали его к себе преподавать – в общем, Зак уехал в Америку в середине девяностых.
А летом 1979 года они просто куда-то уехали (наверное, на юга) и предложили нам пожить в их даче. Дача Заков была побольше и попросторнее, чем утлая дачка Мендельсонов, которую мы с папой так любили. Просторность дачи Заков была важна в тот момент, потому что к папе должна была приехать погостить Милена, тогда его невеста (их свадьба состоялась через год, в восьмидесятом году) со своей четырехлетней дочуркой Магдаленой. Милена с Магдаленой (мы называли ее Мадлой или же Мадленкой) действительно приехали, и мы провели прекрасный месяц на даче Заков, где был рояль и гамак, подвешенный между двумя соснами. Вот на этой музыкальной даче мы и общались как бы с Кандинским и Кэрроллом. А, вспомнил, еще был третий постоянный собеседник – Пауль Клее. Несмотря на интеллектуальный блеск и великолепие этих собеседников-духов (три К: Кандинский, Кэрролл, Клее), мне по большому счету было безразлично, кого вызывать, – я делал это не ради тех глубоких суждений и остроумных реплик, которыми одаривали нас загадочные информационные сгустки, откликавшиеся на упомянутые имена. Я делал это ради того особого, эйфорически-взбудораженного состояния, которым сопровождались сеансы. Выше я назвал это состояние побочным эффектом. Но было ли оно, это состояние, и в самом деле побочным эффектом? Или же это был скорее «центральный» либо «стержневой» эффект, вокруг которого вращалось все остальное – вращалось блюдце, вращались остроумные реплики, имена духов, сосны, велосипеды, гости, собаки с офортными именами? Медиумическая экзальтация. Но был ли я действительно медиумом?
Этот вопрос меня часто занимал в последующие годы, когда случалось мне вспоминать о моей странной спиритической обсессии поздних семидесятых. В какой-то момент я дал обещание навсегда отказаться от спиритизма и сдержал это обещание.
