Александр Блок произвел один из самых кратких социально-психологических анализов за всю историю словесности в строках «молчали желтые и синие, в зеленых плакали и пели». Имеются в виду вагоны: в царские времена желтые и синие – вагоны первого и второго класса, зеленые – дешевые, народные. Состоятельные классы не имеют право на открытые проявления своих чувств, а народу терять нечего, поэтому он плачет и поет. В советские времена все вагоны стали зелеными (иногда красными), и во всех плакали и пели, а также блевали, орали матом, исповедовались, целовались, курили в тамбуре, пили водку, чай и томатный сок, разгадывали кроссворды, жрали с газеты жареных куриц и вареные яйца, хохотали, пердели, дрались, сопели… Народ победил, поэтому вел себя непринужденно. Сейчас, при постсоветском капитализме, вагоны стали серо-красными, ну и что – плачут в них? Поют ли? Ну да, плачут и поют по-прежнему, да и почти все остальное делают из вышеперечисленного, только вот курить в тамбурах теперь нельзя, да и вообще появилась какая-то чинность, какая-то пришибленность – нечто из области желтых и синих, хотя теперь эти цвета ассоциируются с Украиной, а не с высшими классами общества, то есть с теми, кого в девятнадцатом веке называли «чистая публика» – до наступления эпохи массовых гигиенических норм. А тогда, в семидесятые, зеленые и красные вагончики проносились быстро, с алкоголическим задором.
Все же вы оглянулись на поезд, как видно, а ведь вас просили не оглядываться! Ну все, пиздец вам, читатель, теперь вы превратитесь в соляной столб. Впрочем, я и к соляному столбу могу обратиться с рассказом о таинственной старухе.
За железной дорогой находился поселок старых большевиков. Ну, то есть он так официально и назывался – Поселок старых большевиков. Дачные участки здесь были огромные, лесные. Идешь вдоль заборов, а за заборами стеной стоит лес, никаких домов не видно – они прячутся в глубинах обширных лесных квадратов. Здесь обитала таинственная старуха, которую мы иногда навещали среди наших велосипедных блужданий. Таинственная старуха обитала на не менее таинственной даче. Впервые я там оказался благодаря Сапгиру и Холину.
Как-то раз они приехали в Челюскинскую и позвали папу моего и меня в гости на эту дачу, где они собирались жарить шашлык на костре, пить вино и читать вслух свои стихи.
Шашлык, действительно, жарили, стихи читали, вино пили. Шашлык вкусный, стихи великолепные, но не это впечатлило меня, поскольку мне и до этого случалось отведать шашлыка, а уж стихи Сапгира и Холина я слышал постоянно, поскольку эти два поэта были ближайшими друзьями моих родителей. И оба очень любили читать вслух свои стихи. Особенно это касалось Сапгира. Казалось, он раскрывает свой радостный рот только для того, чтобы расхохотаться, укусить кусок мяса, политого острым соусом, выпить глоток вина, отвесить картавый комплимент какой-нибудь даме. Ну и, конечно, вслед за этим из его рта немедленно вылетало (изливалось, выпархивало) только что написанное стихотворение. Как правило, гигантское, тяготеющее к поэме и переливающееся, как атласная лента. С его неразлучным другом Холиным они были как Шар и Палка. Холин прямой, сухой, длинный – как бы дзенский посох пробуждения. Подразумеваю плоскую палку, которой дзен-мастер бьет по плечу медитирующего ученика, чтобы тот не уносился в грезы. Сам Холин любил уноситься в поэтические грезы, но на окружающих желал действовать как отрезвляющий мудрец. В общем, я знал этих двух гениев с моего младенчества, поэтому потрясли меня не они, а загадочность этой дачи и поразительная, несколько даже мрачная, сказочность ее обитателей.
