Старуха, хозяйка дачи, была то ли старой большевичкой, то ли вдовой старого большевика. Молодость у нее, видимо, выдалась богемная; она, судя по всему, привыкла общаться с поэтами и художниками; возможно, она когда-то вращалась в футуристических и супрематических компаниях, хотя сама занималась, кажется, наукой. Дожив до баснословной (как мне казалось) старости, она сохранила привычку окружать себя экзотическими фигурами из артистического подполья. В те годы жива была еще плеяда таких мощных богемных старух. В Коктебеле – Мария Николаевна Изергина и Наталья Васильевна Голицына. В Переделкино – Тамара, вдова Исаака Бабеля, она же вдова писателя и драматурга Всеволода Иванова, мать известного структуралиста Николая Всеволодовича Иванова по прозвищу Кома. Все эти старухи всегда жили на дачах, постоянно курили (в основном папиросы), пили крепкий чай и вино, отличались ясным умом и отточенными манерами светских львиц старой школы. Как звали челюскинскую старуху, не помню. Она была сухощава, с длинным лицом, всегда покрытым настолько плотным красочным слоем косметики, что лицо казалось маской. По сути, это и была почти совершенно застывшая маска – шевелился только рот, когда она говорила или затягивалась папиросой. Глаза смотрели как бы сквозь прорези – умный, внимательный взор. Ни намека на сенильную рассеянность или летаргию. Степень ее древности выдавали руки: они словно бы состояли из сплошных отполированных узелков, нечто из мира древесных окаменелостей. Когда я смотрел на ее руки, мне казалось, что она являлась глубокой старухой уже во времена футуристов. Когда эти руки были молодыми? Может быть, в царствование императора Яо, что обладал шестью сосками на груди, как утверждает китайское предание? Не знаю, имелась ли у нее какая-либо родня, никогда не встречал никого из них на ее даче. Но жила она на даче не одна. Постоянно находились там еще два человека – облики этих людей казались неизбежным шлейфом той глубокой и несколько леденящей тайны, которая наполняла собой ту старую женщину.
Это были Горбун и Змеелов. Но прежде чем рассказать о них, пророню несколько слов о самой даче.
Просторный дом когда-то сложили из таких же мощных хвойных стволов, как и те, живые, что окружали его со всех сторон. Скрипучая древесная тьма засела в этом доме, как водяной паук под мельницей. Даже если зажигались лампы в истертых пергаментных абажурах, их восковой свет все равно не достигал темных углов и закоулков. Многочисленные комнаты напоминали огромные шкафы, случайно упавшие в обморок. Везде висели картины в темных рамах: небрежная смесь реалистических ландшафтов с творениями андеграунда: кошмарные сны, геометрические фигуры, виньетки, циркачи, лошади… Ни одной семейной фотографии, ни одного фамильного портрета. Ни одного изображения самой хозяйки, хотя в молодости она, наверное, считалась красавицей и должна была, в соответствии с обычаями тех времен, позировать своим друзьям-живописцам. Ни одной иконы, конечно же. В семидесятые годы даже глубокие атеисты любили украшать свои жилища иконами, но здесь – Поселок старых большевиков все же. Хотя ничего большевистского также не проскользнуло на бревенчатые стены. Самым невероятным в этом доме была веранда – гигантская, не открытая и не застекленная, но плетенная из лыковых лепестков, будто великанская корзина или грандиозный лапоть. В корзинчатых стенах веранды – огромные круглые окна без стекол, и в этих кругах сразу же вплотную стоит лес: огромный кусок скрипучего дикого леса. Ни цветов, ни теплиц. Никаких домашних животных – ни кошек, ни собак, ни аквариумов. Перед входом на веранду подобие лужайки, где часто горел костер и готовилось мясо на открытом огне. Хозяйка никаких старческих диет не соблюдала и, как и пристало древней колдунье, питалась мясом, приготовленном на открытом огне. Так же поступали и два ее друга, живущие здесь. К мясу прилагался большой выбор острых приправ, в основном грузинских. Может быть, она была грузинкой? Но никакого акцента я у нее не заметил, да и глаза светлые. Она часто молчала, если же и рассказывала нечто, то почти без пауз, излагая истории своих знакомых, но никогда – о себе. Ни слова о себе и о своем прошлом. Ни слова о науке, которой она якобы занималась. И что за наука? Кем она все же была? Шпионка, разведчица? Мастерица заплечных дел из подвалов Лубянки? Не на это ли намекала ее веранда лубяная?
Сзади к дому примыкала большая мастерская более свежей постройки; видимо, специально возведенная для ее друга-горбуна. Там он гнул металл, создавая свои абстрактные скульптуры. Это был горбатый скульптор по фамилии Архангельский. Но наиболее примечательным персонажем был Змеелов. Этот словно бы спрыгнул со страниц юношеского романа – на вид могиканин или навахо, смуглый, жилистый, приключенческий. Он, действительно, был настоящим змееловом, специалистом змеиного дела. Я обожал внимать его историям.
