Мы как-то с ним сдружились, потом я познакомил его с моей мамой, он приходил к нам в гости на Речной, и мы с мамой по его приглашению ходили в змеиный питомник, где он работал. Питомник существовал под эгидой фармацевтической промышленности, они там разводили ядовитых змей ради змеиного яда, который используется при изготовлении некоторых лекарств. На наших глазах он выжимал яд из змеи. Какой-то вынос мозга: подходит к вольеру, там куча клубящихся, ползающих, сонно тусующихся змей. Змеелов держит медицинскую рюмку из толстого стекла, градуированную. Ставит рюмку, открывает окошко в вольере, просовывает туда руку, хватает змею, вытаскивает и буквально выжимает у нее из башки каплю яда, собирая его в рюмку. После чего брутально швыряет змею обратно. У змеи потрясенный вид: чувствуется, что ее словно бы изнасиловали на глазах у подруг. Она скромно уползает в уголок, чтобы прийти в себя, думая: «Ни хуя себе! Вот это действительно пиздец какой-то!..» Через некоторое время яд в ней снова аккумулируется.
Змеелов рассказал нам, как проходил инициацию. Свершилось это где-то в далеких степях или же в отдаленной пустыне, где-то на границе с Китаем. Каждый желающий стать змееловом должен добровольно дать укусить себя определенной змее (забыл ее имя), обладающей очень сильным и опасным ядом. Но если человек выживает, то после этого испытания в теле его синтезируется могучее противоядие, и такому человеку уже никогда не будут страшны змеиные укусы. Знающие люди (особые шаманы-змееловы, наверное) готовят инициируемого несколько дней: поят особыми травяными настойками, мажут сложными мазями и жиром. Затем разводят в открытой степи два огромных костра. После укуса человека начинает бить смертная дрожь, все тело его изнутри наполняет ледяной холод. Ночь напролет укушенный лежит меж пылающих костров, туго завернутый в меха и шкуры. Вокруг сидят знающие, наборматывая заклинания. Возможно, в ход идет и шаманский бубен.
Змеелов прошел это испытание. Да и хватало одного беглого взгляда на него, чтобы понять: в этом человеке жизнь и смерть свились плотным жгутом, сплелись в твердую косичку. Тело его навсегда осталось отравленным и потому разучилось страшиться. Наверное, поэтому он и жил у старой колдуньи. Все вместе они составляли магический треугольник: Колдунья, Горбун, Змеелов.
Итак, я не сомневался в магических функциях этой старухи, этой дачи. Прощаясь в тот первый вечер, после долгого чтения сапгировских и холинских стихов у костра, старуха протянула мне руку и сказала:
– Я видела тебя, ты часто проезжаешь на велосипеде возле моей дачи. Заходи в гости когда захочешь. Чай, печенье, клюква в сахаре, рассказы о змеях.
Ощущение от ее руки – как если бы я взялся за старую, отполированную трость. По поводу клюквы в сахаре – да, я приметил краем глаза вазочку с этим лакомством, стоящую на черном серванте. Но, после скандала у Заходера, я не решился протянуть к вазочке свою жадную руку. Видимо, ее внимательные глаза уловили мой небезразличный взгляд, скользящий в сторону черного серванта.
Мне хотелось клюквы в сахаре и рассказов о змеях. Да и вообще, эта магическая троица, эта плетеная (как бы руками потусторонних инков) веранда – все это показалось мне обворожительным. Поэтому я стал заезжать к ним во время велосипедных прогулок. Затем появился там с Машей Берг. А вскоре мы притащили туда и Наденьку Берг, маленького ангела-дауна.
И тут случилось одно микроскопическое, но запомнившееся событие.
Честно говоря, я немного опасался брать Надю с собой в гости к старухе: думал, не напугают ли ее старуха или горбун? Старуха ее не напугала, горбун тоже, однако слезной истерики все же не удалось избежать. Поначалу все шло хорошо. Утомленная велосипедным броском Наденька упала в плетеное кресло, развалилась, как барыня, стала постукивать ногой о дощатый пол, поковыряла в носу, отправила белый шарик с клюковкой в свой влажный рот, озаренно пялясь на лампу. Змеелов, пригубливая крепкий черный чай, вел монотонный и захватывающий рассказ о привычках черной гюрзы. Горбун возился на лужайке, налаживая костер. Хозяйка курила, рассматривая Надю сквозь волокна папиросного дыма. И тут вдруг Надя, как назло, уставилась на картину, которая висела на стене за ее креслом. Чем дольше она смотрела на картину, тем тревожнее билось мое сердце. И сердце меня не обмануло: надино лицо вдруг поплыло, как будто стекая куда-то вниз, глазки остекленели, набирая слезную силу, с мокрых губ повисла ниточкой слюна, ротик приоткрылся, и из него рывками стал вырываться полустон, полувсхлип, сначала тихий, сдавленный, но постепенно он обретал размах, выходил на простор; и вот уже откровенный вопль отчаянья потряс веранду. Вопль, явно рассчитанный надолго, эшелонированный, безутешный, безотрадный, истовый. Руки и ноги Наденьки разбросались звездой, тельце слегка выгнулось, личико запрокинулось. Я знал этот вопль – унять такие истерики, если уж они случались, было непросто, и длились они долго.
