Мои добрые родители редко меня ругали и корили за что-либо. Но порою все же такое случалось, а поскольку случаи такие имели место не часто, поэтому все они (ну или многие из них) запомнились мне, и до сих пор испытываю я детский стыд за некоторые мои проделки или же проявления несдержанности. Именно такую вот вопиющую несдержанность допустил я как-то раз в гостях у Заходера, знаменитого детского поэта и переводчика. Мы сидели у него на даче за роскошно накрытым столом, и глаза мои углядели обширную вазу благородного гранатового стекла, целиком наполненную белоснежными шариками. В каком-то глубоком зомбизме я начал пожирать эти шарики и не смог остановиться, пока не уничтожил их все до единого. Причем содеялось это прямо на глазах у всех присутствующих за столом. Поведение, прямо скажем, не очень-то светское, явно из разряда дикарской необузданной жадности. К тому же ваза с шариками располагалась в некотором отдалении от меня, так что я каждый раз тянулся чуть ли не через весь стол за очередной горстью сахарных микроколобков. Огромный Заходер, мимо которого тянулась моя жадная рука, каждый раз комично провожал эту несветскую длань взглядом и строил ехидные гримаски. Меня никто не остановил. Точнее, родители пытались как-то остановить незаметно, пихали в бок или же толкали коленом, но я, зачарованный сочетанием кислого и сладкого, не замечал этих отрезвляющих знаков.
Все были (как говорили в девятнадцатом веке) фраппированы. От меня такого не ждали, обычно я вел себя вполне комильфошно и считался воспитанным мальчиком. Но тут вдруг на меня что-то нашло. Должно быть, слишком могучей оказалась магия белоснежных шариков.
Потом, когда мы ушли оттуда, родители меня мощно отругали, сказали, что я их опозорил. Пришлось мне расплатиться солеными слезами за сладко-кислое блаженство этой магической снеди.
Поведал я об этом эпизоде лишь в качестве риторического повода или введения в рассказ о самом Заходере, который, конечно, больше заслуживает вашего внимания, чем мои запутанные отношения с клюквой в сахаре.
В своем предшествующем автобиографическом романе «Эксгибиционист» я посвятил главу советским писателям – тем, с которыми я в детстве и в отрочестве общался или даже дружил в Коктебеле или же в Переделкино. Я бегло описал нашу шахматно-сказочную дружбу с Арсением Тарковским и приятельство с Анастасией Цветаевой, описал визиты на дачу к Валентину Катаеву, бегло описал также Мариэтту Шагинян и неудачные (для меня) теннисные поединки с Евгением Александровичем Евтушенко. Описал драматурга Ольшанского, Солоухина, Жору Балла, переводчика Дмитриева, а также поэта Андрея Вознесенского и его манеру носить в расстегнутом вороте рубашки шелковые шейные платки. Короче, постарался описать их всех так, как они мне запомнились, впрочем вышло как-то поверхностно и не слишком подробно, а ведь занятных персонажей в писательских домах творчества и в прилегающих к ним дачных поселках было гораздо больше, и, пожалуй, о каждом из них можно бы (да и следовало бы) рассказать разные удивительные истории, мне известные. Сочными фруктами, короче, были создатели советской брахманической литературы.
Но совершенно отдельно от вышеупомянутых браминов располагается окутанная как бы совершенно иной аурой и освещенная иным светом другая группа литераторов, не менее интересных и потрясающих. Речь идет о детских писателях. О тех писателях и поэтах, которым советская власть (ставшая, видимо, довольно беспечной ко временам моего детства) доверила ответственнейшее дело – воспитание и развлечение подрастающих будущих советских граждан. То есть советских детей, иначе говоря.
Справились со своей миссией эти писатели и поэты, с точки зрения советской власти, видимо, довольно хуево. Во всяком случае советские люди, возросшие на их текстах, вскоре перестали быть советскими. Провалили эти писаки, короче, важное задание партии и правительства, и некоторые из них сделали это не без умысла. Что, впрочем, не мешает им оставаться в памяти народной в виде любимых, замечательных, а иногда даже острогениальных авторов.
