Он повернулся и пошел куда-то в угол, где стояли старые разбитые тумбочки. Пока он возился там, я разглядывал его сутулую спину, круглую лысую голову с остатками волос на затылке, мешковатые лоснящиеся брюки, домашние стоптанные тапочки. Неужели он тоже член масонской ложи? Этого не может быть. Наверное, просто гардеробщик в помещении жилтоварищества. Ведь в другое время здесь наверняка жилтоварищество…
Тут я услышал голос своего спутника: «Пока Александр Михайлович тобой занимается, я пойду в залу. Жду тебя там».
И он вошел в небольшую дверь, свежеокрашенную яркой зеленой краской. За этой зеленой дверью скрылись и тревожные юноши.
Между тем гардеробщик вернулся с пузырьком йода, ватой и пластырем. «Вас зовут Александр Михайлович?» – спросил я, когда он прижигал мне царапину. Ничего другого мне в голову не пришло, а молчание казалось обременительным.
– Да, – ответил он. – Ранка очень глубокая. Ну ничего, до свадьбы заживет.
– Я испортил вашу рубашку, – заметил я с сожалением.
Тут в комнату вошли еще несколько людей. Александр Михайлович повернулся ко мне спиной и быстро направился к ним, так что я даже не успел поблагодарить его.
«Бедняга, наверное, и не подозревает, что за собрание тут намечается», – подумал я и вошел в «залу».
Зеленая толстая дверь медленно закрылась за моей спиной. Я находился в просторном помещении без окон, освещенном одной длинной неоновой трубкой, пересекающей потолок по диагонали. У бетонной стены на стульях сидели тревожные юноши и, среди них, мой приятель. Золотую белочку он вертел в руках, рискуя уколоться и испытать те же неприятные ощущения, какие перед этим испытал я. У прочих такие же белочки-значки блестели на лацканах. Напротив, слегка наискосок, располагался черный диван, на котором сидели четыре девушки. Все они казались столь же молодыми, как и остальные присутствующие, то есть почти детьми, но странная угрюмость их лиц сообщала их облику нечто значительное. Все они были в черном, словно бы соблюдали траур по некоему ушедшему родственнику или духовному наставнику. Я заметил, что значками в виде белочек они не украсили себя. Если и обладали они такими значками, то предпочитали скрывать их от любопытных глаз. Помню, я почему-то подумал, что эти девушки – проститутки. Понятия не имею, откуда такая мысль могла появиться. Проституток я до этого видел только в кино, и выглядели они там совершенно иначе. Ничего фривольного, соблазняющего, вульгарного или кокетливого не присутствовало в этих девушках – строгая одежда, строгие лица, как бы слегка изможденные. Никаких украшений. Никакого макияжа на лицах. И все же… Они как-то странно прятали глаза, предпочитая смотреть либо в бетонный пол, либо на неоновую светящуюся трубку на потолке.
Больше я ничего не скажу о масонской ложе.
Клюква в сахаре, как я погляжу, сама собой выдвигается в главные герои данного романа. Уже вижу предвосхищающим взором какую-нибудь рецензию в Сети под названием, скажем: «Клюква в сахаре, или Воспоминания галлюцинирующего сладкоежки». Ну, это в случае более или менее благожелательной рецензии. А если менее благожелательная, то можно так: «Клюква в сахаре, или Кондитерская кислотность очередного младоконцептуалиста». Какая-нибудь Анна Наринская наверняка чего-нибудь такое напишет, если не поленится. Да уж, какие только про меня не писались рецензии и статьи, иногда под самыми остроумными названиями. Вспоминается, например, разоблачительная статья под названием «Хроники пикирующего халтурщика». Ну что ж, если я и халтурщик, то хотя бы пикирующий, – уже что-то. Давно мечтаю собрать все эти крайне разнообразные заметки, статьи и рецензии и издать их одной книгой. Мне кажется, очень интересная книга получится.
Но вернемся в детство. Впадаем в него поскорей, без сомнений! Ура! Тем более мы говорим об удвоенном детстве – The Double Childhood. Но об этом речь впереди.
Итак, мы беседуем о клюкве в сахаре. А раз так, то мне не удастся уклониться от воспоминания об одном из болезненных моментов моего счастливого детства, об эпизоде, связанном с ощущением острого стыда.
