Примерно в таких выражениях он поблагодарил нас за небольшое участие в его судьбе. Это особенно забавно звучало в разговоре между четырьмя загорелыми и очень молодыми персонами разного пола, одетыми в шорты и выгоревшие на солнце футболки. К тому же все это произносилось в убогой комнатушке, где стояли только две железные кровати с побитыми матрасами, да еще жалкая тумбочка между ними, раненная жизнью не меньше, чем красноречивый мальчик. Но кто испиздил мальчика?
Коктебельские августы тех лет были исполнены всеми возможными радостями и блаженствами, но скрывалась в недрах этих августов одна мрачная дата, один реально опасный день, когда лучше было не показывать носа из своего жилища. Так называемый День убитого харьковчанина. Не только юные хиппи и детишки московско-питерской интеллигенции любили тогда отдыхать в Коктебеле. Отдыхала там и харьковская гопота, агрессивно настроенная в отношении столичной молодежи. Эта ненависть к Москве могла бы, наверное, намекнуть нам на скорый распад Советского Союза, но мы не были геополитическими прозорливцами, и страна наша казалась нам незыблемым и неуязвимым объектом нашего самокритического остроумия.
Среди харьковчан бытовала легенда, что в каком-то году (никто не знал, в каком именно) в Коктебеле злые москвичи убили харьковчанина. Поэтому в этот день злые харьковчане собирались в большие шайки и рыскали по коктебельским улицам и пляжам в поисках москвичей, избивая много народу. Могли отпиздить и питерских. Могли и убить. Глеб попался им под горячую руку.
Вот так мы и подружились. Глеб не слишком-то любит говорить об этом, но все же отмечу один великолепный факт. Этот изысканный юноша является внуком человека, которого в течение многих лет до посинения боялся весь земной шар. Его дед – Андрей Антонович Гречко, Маршал Советского Союза, с 1967-го и до самой своей смерти в 1976 году – военный министр СССР. В годы войны с фашистами сначала командовал кавалерийской дивизией, затем одной из советских армий. Непосредственный организатор танкового вторжения в Чехословакию в 1968 году. В течение девяти лет, с 1967 по 1976 год, постепенно стареющий палец этого человека висел над советской ядерной кнопкой. Если бы харьковские гопники в августе 1988 года знали, чей внук сгибается под их ударами, они обосрались бы от ужаса и покрыли бы слоем своего трясущегося говна расстояние от Коктебеля до самого Харькова. Но гордый Глебио им этого не сказал. А зря. Представляю себе их охуевшие хари, если бы они об этом узнали.
Будучи отпрыском высшей советской аристократии, Глеб всей душой полюбил аристократию более старого, классического типа. В основном европейскую. В совершенстве владея итальянским, французским и немецким (и изъясняясь на этих языках в такой же ретроспективной манере, в какой он благодарил нас за оказанную медицинскую помощь), Глеб в начале девяностых годов уехал в Италию, и вскорости после этого все его знакомые, включая меня, узнали, что он решил сделаться иезуитом. Это его намерение почти что осуществилось, но все же потерпело крах благодаря одной нашей общей подруге.
Еще до отъезда Глеба в Италию я познакомил его с Каролиной. В своем автобиографическом романе «Эксгибиционист» я описал эту прекрасную, юную в те годы эксгибиционистку.
Если говорить о стремлении оставаться полностью обнаженной в компаниях из нескольких человек (имеется в виду наша медгерменевтическая компания), Каролина могла оставить далеко позади себя когдатошнего лимоновского Козлика. И обнажалась она не по стратегическим соображениям, в отличие от Леночки Щаповой, а исключительно в контексте чистосердечного мечтательного энтузиазма. Да и было что обнажать: она ведь была длинноногой, высокорослой и стройной психоделической красоткой.
В Риме Глебио поступил учиться в иезуитский колледж монастырского типа и проучился там до того дня, когда Каролина вздумала навестить его в стенах этого древнего учебного заведения. Какими-то ветрами ее занесло в Рим, телефона Глеба она не знала, домашнего адреса тоже, но кто-то сказал ей, где он учится. Погодка была в тот момент жаркая, и она явилась к иезуитам, одетая лишь в трусы, сандалии и мужской фрак. Фрак оставался привольно распахнутым, естественно. В этом образе полуобнаженного дирижера она вальяжно стояла посреди монастырского двора, поджидая, пока испуганные послушники выведут к ней ее ученого друга.
Глеба немедленно выгнали из колледжа после этого эпизода. Но он остался в Италии и вскорости обосновался в Венеции. В этом мистическом городе он всегда умел разыскать для себя ту или иную поэтическую квартирку, и в этих квартирках он нередко приючивал меня в разные моменты моей блуждающей жизни. Поэтому я и называл его мысленно Наф-Нафом: он всегда может обнаружить уютный домик, где не страшен ему никакой серый волк. В этих квартирках воспаряет он духом, возносясь в эмпиреи и элизиумы своих возвышенных мечтаний.
