Вскоре мы перебрались в другой отель на той же площади, а потом – в третий, мы кружились по этой площади, как стрелка по циферблату, но неизменно здание Пантеона в изменяющихся ракурсах громоздилось в наших окнах. Мы испытывали эзотерическую влюбленность в адрес этого загадочного Храма с круглой дырой в куполе – этот архитектурный шедевр эпохи императора Адриана напоминал нам наше собственное адриатическое сознание, – и как-то раз, в период дождей, мы созерцали величественную, таинственно искрящуюся колонну, сотканную из дождевых струй, которая ниспадала внутрь храма из этой купольной дыры. Там мы стояли, благоговейно созерцая этот водяной столб, чей облик способен был внушить молитвенный экстаз даже бетонному столбу. Но мы не были бетонными или соляными столбами, мы представали зраку столба в виде экстравагантной парочки, одетой в почти культовые одеяния, – настолько экстравагантной, чтобы понравиться дождевой колонне. А через месяц мы наблюдали там же, в Пантеоне, колонну, сотканную из падающих снежинок. За спиной Пантеона мы обнаружили великолепнейший магазин католической одежды, поистине чудесный магазин, где продавались тяжеловесные священнические облачения: расшитые золотой нитью ризы, красные кардинальские сутаны, лиловые епископские с муаровыми поясами, черные и простые для рядовых служителей культа, – все они сшиты были великолепно, на уровне Квадрата и Лимона, и мы купили там Наташе синее легкое пальто католической послушницы, а мне – черный плащ-пелерину римского кюре, это одеяние оказалось настолько тяжеловесным, что, уезжая из Рима, мы не решились взять его с собой. Но пока мы оставались там, я расхаживал в этом плаще. Образ мой дополняла венецианская трость с набалдашником в виде головы Муссолини. Эта лысая фарфоровая головушка идеально ложилась в мою ладонь, и харизматично вылупленные очи дуче взирали на Мир и Рим между моими пальцами. Эту трость любопытствующий читатель сможет увидеть в нашем с Наташей фильме «Звук Солнца» – она фигурирует в сцене, где два серьезных человека встречаются в парке (один из них – с тростью), они беседуют, а после убивают друг друга без всяких причин – в тот день Звук Солнца довел их до этого… «В тот день Солнце довело меня», – говорит убийца в романе Камю «Посторонний».
К тому же в другом магазине, принадлежащем Мальтийскому ордену, мы купили себе ордена – два красивых мальтийских креста, которыми мы наградили друг друга. Католические шмотки, мальтийские кресты на груди, трость, ну и к этому две фетровые шляпы и блестящие ботинки inspector from Oxford – вот такую нарядную парочку могла лицезреть дождевая колонна в глубине Пантеона.
В таких прикидах мы бродили по улицам Рима, по паркам и набережным Тевере.
Время от времени из Венеции наезжал нас проведать друг наш Амадеус, и он неплохо вписывался в нашу экстравагантную компанию, поскольку одет был в виде циркового Ленина: широкие штаны до щиколоток, гольфы, чесучовый пиджак, ярко-лимонный жилет и широкий зеленый галстук в белую горошину.
Все продвинутые москвичи и петербуржцы, любящие тусоваться в туманной Венеции, знают Глеба Смирнова (он же Смирнов-Греч, он же Амадео Венецианский). Знают его и читатели его изысканных трактатов. Не так уж просто описать круг его занятий – культуролог, эстет, философ, эрудит, фланёр, денди, полиглот, ретроэнтузиаст, ну и, конечно, блестящий гид, способный поведать вам самые трепетные сведения о прошлом итальянских домов, дворцов, мостов и соборов. Мне очень повезло, что в течение многих лет он был моим сталкером в итальянских землях. Познакомились мы с ним в Коктебеле, в августе 1988 года, когда две прекрасные девочки Вика и Таня привели ко мне, в скромную мою каморку на улице Серова, очень сильно испизженного мальчика.
Мы совместными усилиями оказали ему легкую медицинскую помощь: протерли раны спиртом и тому подобное. Мальчик был хоть и сильно испизжен, но бодр духом, и нас сразу же приятно поразила его предельно витиеватая, ретростилизованная речь: «Уповая на то, что вы не осудите мою скоропалительную искренность, и рискуя показаться вам, о мои нечаянные благоприобретенные новые друзья, чрезмерно велеречивым в силу полученных мною легких потрясений, которые, надеюсь, не окажутся в глазах высокоумных специалистов более глубинными, чем следовало бы, я все же осмелюсь позволить себе выразить вам всю мою благодарность, которую я вовсе не стремлюсь утаить от ваших пристальных очей, ибо таковое утаивание сердечных порывов вы вполне обоснованно могли бы счесть проявлением неотесанного упрямства, но, напротив, я с предельной откровенностью спешу отвесить низкий поклон за вашу, надеюсь, не слишком обременившую вас, отзывчивость, которую вы сочли нужным проявить в отношении злополучно пострадавшего странника!»
