Мы приезжаем в больницу, меня тут же укладывают на каталки и уже немолодая, но стильная заведующая отделением, которую Олег называет «Татьяна Михайловна», чуть не силой отгоняет от меня мужа. Из случайных обрывков их фраз я узнаю, что именно к ней мы и должны были сегодня приехать, и в этом центре я должна буду наблюдаться весь период беременности. Или уже не буду?
— Пожалуйста, - я беру ее за руку, но с трудом могу сжать пальцы, - спасите ребенка. Я не смогу… еще раз.
Она просто сосредоточенно кивает и меня увозят в палату.
Снова берут кровь, проводят какие-то обследования, и все под чутким надзором Татьяны Михайловны. Я пытаюсь узнать, что со мной, но в конце концов просто отключаюсь после очередного укола.
Меня будит негромкий, но явно напряженный разговор. Олег и моя врач, они стоят за полуприкрытой дверью палаты, и я не могу разобрать ни слова.
— Я не всесильна, - слышу короткую фразу заведующей, и муж явно хочет что-то сказать ей в ответ, но замечает, что я за ними наблюдаю и тут же оказывается рядом.
Целует так нежно, что в душе щемит. Мне уже не больно, и в голове, наконец, перестало шуметь.
— Что с ребенком? – Это единственное, что сейчас важно.
— С ним все хорошо, - уверят Олег, улыбаясь. – Просто тебе придется поберечься, родная. И побыть здесь несколько дней.
Я устала от бесконечных врачей, от капельниц, уколов, от того, что все говорят хорошо, но становится только хуже. Я мотаю головой, впервые в жизни желая быть просто капризным ребенком, которому позволено все, даже сбежать из белых стен. Я так бы и сделала, если бы речь шла только обо мне, но на кону жизнь малыша, и если для его безопасности мне придется на девять месяцев прирасти к этой койке – я согласна.
— У Дани чуть не случился выкидыш после аварии. Нужно ее навестить.
— Выкидыш? – тупо переспрашиваю я. – Авария?
Ляля очень сбивчиво рассказывает о том, что у Даниэлы большие проблемы со способностью иметь детей, и что последние годы она лечилась от бесплодия, и что они почти решились воспользоваться услугами суррогатной матери, и еще какая-то совершенно непонятная херня. Я слушаю вполуха, потому что единственная мысль, которая достигла моего сознания и намертво в него вгрызлась, совсем о другом.
Даниэла залетела. От мужа.
Это простейшая задача, где даже тупой в состоянии поставить знак равенства между «залетела» и «трахалась с мужем». Я наивный полный конченный придурок, потому что после того поцелуя я перестал жить, я начал просто существовать и метаться голодным зверем, которому не нужна ни еда, ни вода, который просто хочет снова ее увидеть. И пока я тут подыхал, она продолжала каждую ночь ложиться под своего старого козла. И теперь носит его ребенка, хотя должна носить моего.
— Подвезешь меня? – Ляля уже надевает куртку и топчется у порога.
Она должна носить моего ребенка.
Я оглушен этой мыслью, потому что любая мысль о детях в обозримом будущем не вызывает у меня ничего, кроме отвращения. Если есть в мире худшая кандидатура на роль отца, то это я. Я слишком неуравновешенная сволочь, я матерюсь и много курю в последнее время, но я эгоистично хочу, чтобы Даниэла потеряла этого ребенка. Потому что иначе это будет крах всему.
Я молча киваю, уже зная, что никуда не уйду из чертовой больницы, пока не увижу ее. Потому что должен, иначе моя жизнь превратится в механическое зарабатывание бабла, которое мне в таких количествах совершенно ни к чему. И стараюсь я точно не для прихотей Ляли, хоть она в последнее время вообще ничего не просит, а я тупо не спрашиваю. Холодильник забит под завязку – это единственное, что меня волнует. У нас не «мы», у нас полная неперевариваемая мной хуета, и я ввязался в нее только ради Принцессы.
А теперь моя Принцесса носит ребенка от другого мужика.
Мы едем по вечерней столице, теряясь в потоке машин, и я снова и снова вспоминаю, как услышал по телеку, что Даниэла Вишневецкая, жена успешного бизнесмена Олега Никольского, попала в аварию. Я бы сорвался к ней в ту же секунду, если бы не Ляля, которая торчала перед глазами живым напоминанием о том, на что способен ее чокнутый папаша. Хорошо, что Ляля не настолько умна, чтобы заподозрить в моих вопросах о здоровье ее мачехи какой-то скрытый подтекст. Я все надеялся, что она захочет проведать Даниэлу в больнице, но Ляля сказала, что она там скорее для профилактики и отец всегда рядом, и лучше их вообще пока не трогать, раз у них «все хорошо».
Это «все хорошо» стало моей личной Железной девой[1], в которой я добровольно засыпал и просыпался.
По пути в больницу мы заезжаем в магазин, Ляля скупает фрукты, соки, говорит, что Даниэла до умопомрачения любит гранаты - и я кладу в корзину несколько штук. А потом тянусь к огромной, размером почти с меня, плюшевой утке теплого желтого цвета.
— Ты дурак? – смеется Ляля. – Дани тридцать, зачем ей игрушки?
И правда, незачем, но я как упрямый баран тащу чертову утку к кассе, где ее упаковывают в прозрачный целлофан.
