— Вот так маленькая обманщица! — произнесла она мягко. И добавила: — Но у вас, конечно, есть брат-гвардеец. Брат или, быть может, ухажер?.. — Ее пальцы слегка дрогнули, и мою шею обожгли холодом сапфир и золото.
— Я работаю в прачечной, униформу сдал в стирку один солдат. Я подумала, позаимствую-ка ее, он не заметит. — Я разгладила складки у себя в промежности, где все так же грубо топорщился скользкий галстук. — Мне понравился фасон брюк.
После кратчайшей паузы рука незнакомки, как я и ожидала, переместилась мне на колено и двинулась вверх по бедру, где и остановилась. Ее ладонь была необычайно горяча. Уже целую вечность никто не трогал меня в этом месте; я так привыкла оборонять его от чужих касаний, что едва удержалась и не скинула ее пальцы.
Вероятно, дама заметила, как я напряглась, потому что она сама убрала руку.
— А вы, боюсь, недотрога.
— О. — Я овладела собой. — Быть недотрогой я умею… если это то самое, что вам нравится…
— Ах.
— А кроме того, — добавила я дерзко, — уж кто недотрога, так это вы сами: я заметила, как вы следили за мной на Сент-Джеймс-сквер. Почему вы не остановили меня тогда, если вам так хотелось… общества?
— Поспешить и испортить игру? Вся штука в том, чтобы оттягивать удовольствие!
Она поднесла к моей щеке другую руку — левую. Я заметила, что перчатки влажные на кончиках пальцев; их запах меня смутил, и я от удивления отшатнулась.
Дама засмеялась:
— Вот так стыдливость! С джентльменами из Сохо вы, поди, не так привередливы.
Выходит, ей было известно очень многое.
— Так вы следили за мной и раньше… не только сегодня!
— Удивительно, чего только не увидишь, глядя из экипажа, если имеешь терпение и острый глаз. Следуешь за добычей, как собака за лисицей, а она ничего не замечает и занята своими мелкими хлопотами: поднимет хвост, сверкнет глазом, оближет губы… Я могла словить вас, дорогая, раз десять, но к чему портить охоту! А сегодня… что же заставило меня наконец решиться? Может, форма, а может, луна…
Незнакомка повернулась к окошку, где виднелась луна: выше и меньше прежнего, но такая же розовая, словно от стыда за порочный мир, который ей назначено освещать.
Я тоже покраснела. Слова дамы удивили меня и испугали, однако они вполне могли оказаться правдой. Занимаясь своим негласным ремеслом среди уличной суеты, недолго и не заметить стоящую карету — особенно когда твое внимание направлено на тротуар, а не на дорогу. Подумать только, все это время она за мной следила… Мне сделалось не по себе. Но разве не публики мне как раз и не хватало? Разве не сожалела я вновь и вновь о том, что мои ночные представления проходят тайно, под покровом темноты? Мне вспомнились сыгранные мною роли, джентльмены, перед которыми я преклоняла колени, их члены, побывавшие у меня во рту. Все это не порождало во мне ни малейшего трепета, но при мысли, что дама за мной следила, у меня в паху сделалось влажно.
Не зная, что сказать, я спросила:
— Выходит, я такая… особенная?
— Увидим, — последовал ответ.
Дальше мы молчали.
Дама привезла меня к себе домой, в Сент-Джонс-Вуд, и дом, как я и ожидала, оказался роскошным: высокий светлый особняк на чистой площади, широкая парадная дверь, большие створные окна с мелкой расстекловкой. В одном из окон горела лампа; в соседних домах из-за ставень не проглядывало ни единого огонька. Грохот экипажа на спящей площади прозвучал оглушительно: я не привыкла к полной, неестественной тишине, что окружает по ночам богатые дома.
Незнакомка молча подвела меня к двери. На стук отозвалась служанка с угрюмым лицом; принимая у госпожи пальто, она глянула на меня из-под ресниц, но далее глядела в пол. Дама помедлила, просматривая лежавшие на столике карточки, я тем временем несмело огляделась. Мы находились в обширном холле, у подножия широкой изогнутой лестницы, которая вела в темный верхний этаж. Справа и слева виднелись двери — закрытые. Пол был выстелен черными и розовыми мраморными плитками. Стены, под цвет пола, были темно-темно-розовые; у витой лестницы, как в глубине морской раковины, этот цвет еще сгущался.
