Барнабо сидит за столом на первом этаже при свете керосиновой лампы; все в доме спят. Это одна из тех ночей, когда кажется, что ты слышишь поступь времени. На стене вытянулось длинное пятно, проеденное сыростью; может быть, прямо сейчас оно незаметно расползается, становясь все больше. На скамье лежит шляпа Джованни Беллы. Мотыльки бьются о колбу керосиновой лампы. Слышен несмолкаемый стрекот цикад, и воспоминания водоворотом закручивают Барнабо. Он сгорел бы со стыда, случись кому-нибудь проникнуть в эту минуту к нему в сердце, ведь даже женщина не вздумала бы тосковать по улетевшей вороне. Барнабо словно прирос к стулу; здесь, посреди долины, в затихшем доме, он понимает, что совсем один и отделен от всех и от всего. Немудрено: ворона прилетела вслед за ним с гор и была единственной связующей нитью с той, прежней жизнью. Барнабо думает о старой дороге, ведущей вверх, к скалам: наверняка она вся заросла травой. У дороги громоздятся величественные склоны, по которым с загадочным рокотом сбегают оползни. Впрочем, об этом лучше подумать в белизне солнечного утра, омытого дивным покоем. Непонятно, почему задрожало пламя в лампе. Барнабо, точно окаменев, все ворошит прошлое, а за окном распевают цикады, и они будут петь ночь напролет.
Однажды, срезая ивовые ветки на берегу реки, Барнабо услышал, как кто-то зовет его. И почувствовал, что сердце забилось в груди сильнее; он бросил нож на землю. «Чей это голос?» – недоумевал он. А потом побежал вверх по течению, по скользкой илистой тропинке. Миновав рощу, он оказался на поляне и увидел Бертона: тот ждал его.
Барнабо обнял старого друга и молчал, не находя верных слов. Бертон совсем не изменился: все такой же спокойный и c радостным сердцем. Он тоже покинул Сан-Никола и отправился в другие края к своему родственнику. И на нем тоже, как на Барнабо четыре года назад, форменная куртка лесничего. Итак, Бертон расстался с горами. Но это решение он принял сам и поступил так по своей воле; товарищи устроили ему проводы, как и положено.
Барнабо привел его в дом к Джованни.
– Я среза́л ивовые прутья там, у реки, – объяснил он, не обнаружив в себе прежнего теплого чувства к Бертону. А ведь это был его лучший друг, они вместе карабкались на Пороховую вершину; вдобавок Бертон встал тогда на защиту Барнабо, пытаясь оправдать его перед инспектором. Но теперь сказать друг другу было нечего, словно они расстались лишь накануне вечером. Бертон тоже сперва не находил слов. Барнабо привел его в свою комнату, тихую и простую; небо было слегка задернуто вечерними облаками, пахло кукурузой и старой мебелью. Барнабо показал Бертону свое новое охотничье ружье и, пока тот рассматривал его, стал стелить другу постель.
Час был уже поздний, все в доме спали. Горела керосиновая лампа. Барнабо сидел на скамье, а Бертон, уперев локти в стол, на котором стоял бокал вина, рассказывал другу, что произошло после его ухода.
Четыре года назад, после того как Барнабо покинул дом лесничих, они пытались поймать негодяев, которые убили Дель Колле и разграбили пороховой склад, но поиски оказались напрасными. Все лесничие, а заодно с ними и жандармы, прибывшие из Сан-Никола, впервые поднялись на неприступные скалы, пройдя через Пороховое ущелье до самого Срединного хребта, а затем обогнув три могучие вершины, которые возвышались над Сан-Никола, – так они достигли Крестового плато; нужно расправиться с разбойниками даже ценой собственных жизней, говорили они. В те осенние дни плыли туманы, среди скал рокотали оползни и доносился чей-то едва уловимый зов. Но лесничие и жандармы так никого и не обнаружили и не услышали никаких подозрительных звуков. А потом небо загромоздили облака и выпал первый снег.
И тут Монтани предположил: что, если преступники обжились в Доме Марденов? Может быть, они рыскали целыми днями по лесу, а ночевать приходили туда? Ведь никто, кроме них, не отважился бы ступить ночью в заброшенный ветхий дом.
Однако Монтани учел не все. Несколько недель кряду, даже когда в горах выпадал снег, он уходил каждый день на закате в старую хижину и караулил там разбойников. Запершись изнутри на засов и не зажигая света, он курил и ждал.
«Ясное дело, – размышлял Монтани, – вот так сразу они не приплывут в руки, нужно запастись терпением». И вот однажды, когда перевалило за десять часов вечера и Монтани дремал на охапке сена, прижав к себе ружье, в дверь стали колотить. Да так сильно, что она чуть не разлетелась на щепки. Монтани улыбнулся в темноте. Настал его час.
Притаившись у двери и затаив дыхание, он ждет. Снаружи доносится голос:
– Черт подери, неужто я все напутал?
Монтани стоит не шелохнувшись. Выждав еще несколько мгновений, он спрашивает:
– Кто там?
– Значит, тут кто-то есть, вот и отлично. Скажи-ка, разве это не дом лесничих?
– Имей в виду, со мной шутки плохи. Затеешь неладное, так тут наготове заряженное ружье.
– Да ладно тебе, открывай. Я вымок до нитки.
И правда, по траве шелестит дождь, капли барабанят по крыше. Монтани отворяет дверь.
