– Вот всегда так случается, когда несешь службу, которая досаждает, как заноза, – говорит Форниои. – Чуть что, зовут меня. И сегодня тоже я на посту.
– Ладно тебе, не ворчи. С этим постылым дежурством покончено. Мы тут маемся в последний раз, представь только.
– Это еще неясно, – отвечает Форниои. – Помню, в тот день, когда закончилась моя служба в армии…
– А кстати, Бертон не собирается возвращаться? Он не говорил, что опять вступит в наш отряд?
Из сторожки доносится пение Мардена. Горы стали густо-черными, их очертания стираются, сливаясь с ночными облаками, которые еще озарены светом уходящего дня.
Форниои и Моло замолкают. Пение Мардена заполняет все пространство наступившей тишины; в окне колышутся отблески печного огня. Чуть погодя пение обрывается.
Проснулся ночной ветер, но Моло с Форниои по-прежнему сидят возле склада. Им слышно даже отсюда, как ветер подметает вершину Палаццо. Его рев в этот час всегда одинаков – вот уже много лет. Этот голос ветра знаком всем лесничим, и они перестали к нему прислушиваться, а между тем иногда он напоминает человеческие стоны. Но сегодня караульным нет дела до ветра, пусть себе бушует. Завтра никто уже не услышит его. Пройдет всего лишь день, и смолкнет пение у склона Пороховой горы, а в окне сторожки не затеплится свет. Со временем станет протекать крыша: сперва на пол упадет одна только капля дождя. Затем сгниют балки.
– Ужинать-то будете? Или еще посидите под небом? – окликает товарищей Марден с порога сторожки. Моло с Форниои встают и идут внутрь.
– Раз уж мы поели, – говорит Форниои после ужина, – нужно бы вернуться на дежурство. Глупо в последний вечер поступать опрометчиво.
– Пресвятая Дева! – восклицает Марден. – Ну что за нелепость. Сперва выпьем-ка вина. Мы дежурим в последний раз, и можно отметить это, повеселиться немного.
– Повеселиться? Это втроем-то? – недоумевает Форниои. – Здесь, наверху, не до веселья. Ну ладно, давай флягу, я подогрею.
Вино выпито, огонь в печи полыхает резво, ведь дров запасено много. Форниои вышел из сторожки. Моло с Марденом греются у очага. Марден молчит и улыбается: думает о чем-то своем. Моло разбивает кочергой прогоревшее полено, которое еще тлеет.
Можно сжечь еще много дров, но никто не подбрасывает их в печь, и пламя потихоньку сникает. Его больше не подкармливают. Скоро в очаге останутся только черные головешки, будет слышаться потрескивание и завьется нитка дыма, тонкая, молочная.
Им казалось, этот вечер должен быть по-особенному хорошим. Даже Форниои, сперва возражавший против вина, вышел из сторожки в добром расположении духа. Нужно было сказать ему: есть вещи, о которых можно поговорить лишь в этом безмолвии сторожевых ночей. И только в такие ночи ты можешь в одиночестве шагать туда и сюда перед дверью порохового склада, прислушиваясь к шуму оползней и думая о том, что все спят и это последнее дежурство: скоро забрезжит рассвет, и с бременем караула покончено. Но радости нет, и удовлетворения тоже. Моло лег, рассчитывая поспать, но лишь ворочается с боку на бок, сон не идет. Форниои тоже не по себе: он вышел сказать что-то Мардену, но не находит нужных слов.
– А знаешь, Марден, что они должны были сделать?
– Что?
– Дать нам всем отпуск на несколько дней. – Форниои пытается рассмеяться.
– Ну и куда ты денешь эти несколько дней?
Оба замолкают. Тишина безмерна.
– Ты слышал? – вдруг спрашивает Марден. – Только что был свист. Неужели кто-то из наших идет?
– Свист, говоришь? Да птица, наверное. Как она там называется?..
– Какая птица, черт возьми! Думаешь, я совсем бестолковый?
– Но зачем кому-то из наших подниматься сюда на ночь глядя? Уже почти десять.
– Понятия не имею. Однако ж свист я слышал.
Из ущелья налетает ледяной ветер, от которого стынет кровь.
– Только бы обойтись без сюрпризов! Пойду погашу в доме свет.
Ночные часы шествуют вереницей. Моло дремлет. Марден с Форниои зябнут возле склада, прислонившись к скале; все они уже махнули рукой на то, что можно дежурить по очереди, сменяя друг друга на посту. Первые, едва приметные отблески зари понемногу высвечивают неподвижные силуэты лесничих и стволы ружей.
– Эй, – говорит Марден, поеживаясь. – Ты тоже провалился в сон?
– Зря мы не пошли вздремнуть в сторожку. Считай что ночь пропала.
Они встают, дрожа от холода, и идут к домику.
– В общем, и эта тоже… – говорит Марден, глядя себе под ноги.
– О чем это ты?
– Э, да так просто. Неважно.
Вскоре из сторожки выходит Моло, он останавливается, открывает затвор ружья и чистит его веткой. С хмурого неба скользят вдоль скал влажные пряди тумана.
