Барнабо и в самом деле хотелось бы, чтобы Марден поднялся в горы вместе с ним и составил ему компанию хотя бы в первый вечер. Но ему неловко признаться в этом. Вдобавок Марден может подумать, будто Барнабо не доверяет ему. Он берет ручку и подписывает документы.
– Вот ключи от входной двери. В ящике стола лежат ключи от комнат.
– А патроны вы дадите мне, Марден?
– На что тебе патроны? Охотиться вздумал? Ладно, иди сюда, держи…
Барнабо получает два десятка патронов. Марден провожает его до порога.
– Ну что же, счастливо, – прощается он с Барнабо, пожимая ему руку. – Дерзай, удачи. Увидимся в сентябре. Кажется, я ведь уже говорил это. Двадцать пятого числа. Хотя ты ведь будешь наведываться сюда, так?
Запасшись провизией, Барнабо (ранним утром) идет прощаться с Бертоном, который ночевал в доме одного из местных крестьян. Бертон еще в кровати, когда друг входит к нему в комнату.
– Ну я же говорил, что они примут тебя.
– Я пришел попрощаться перед дорогой.
– О, да мы еще увидимся. До ноября точно увидимся. Я приеду сюда по делам.
Барнабо понимает, что ему хочется сказать другу столько всего. Но сейчас не время. Он пожимает Бертону руку и кивает ему с легкой улыбкой.
Барнабо ничуть не изумлен, видя горы вблизи. Он цепко вглядывается в шершавые, выщербленные отвесные склоны, проводит ладонью по еловой коре, с наслаждением вслушивается в родные звуки. В сущности, ничего не изменилось.
Барнабо поднимается по заросшей тропе, уткнувшись взглядом под ноги, словно он привык проделывать этот путь изо дня в день. Ему кажется, он с незапамятных времен знает каждый уголок леса. Знает эти ветви, которые не спеша растут, коротая свой долгий век, а потом иссыхают и, отломившись, падают на лиственный ковер; он знает этих птиц, и их песни, и поступь человека, которого иногда можно здесь встретить. Под выбеленными скалами всегда так.
Вот и Дом Марденов. Он еще больше обветшал. Там, на поляне, когда-то давно они увидели утром Джованни Дель Колле, убитого из ружья. Его аккордеон оказался чуть поодаль, весь отсыревший от росы. Из ствола дерева еще торчит колышек, на который Барнабо повесил его шляпу в то утро.
Барнабо шагает по тропинке. Неожиданно лес заканчивается, и впереди вырастают гладкие каменистые склоны, которые, взяв разбег, устремляются ввысь. Потом открывается бурое ущелье возле Пороховой горы – в нем скопились жар и молчание солнца. Выше красуется черный венец горных вершин, окутанный дымкой; по отвесным стенам тянутся длинные борозды.
В Новом доме все спокойно. Барнабо пришел туда днем, когда солнце стояло еще высоко. В комнатах было душно. Барнабо открыл окна; солнечный свет, отвыкший наведываться в этот дом, неуклюже вошел внутрь и лег, раскидав по комнатам угловатые тени. Все на своих местах, но слишком уж пусто в комнатах. Спальня с кроватями без простыней выглядит уныло. Барнабо сделает, как ему велели: застелет три или четыре кровати, ведь вполне может случиться так, что лесничие заглянут в дом и останутся тут на ночь. Кстати, Барнабо отныне должен называть их именно «лесничими», а не товарищами. Он вышел на поляну; день славный, конечно. Доведись ему в прежние времена оказаться здесь, посреди леса, одному, он бы наверняка испугался. А теперь Барнабо спокоен и, видя, что лес совсем не переменился – даже в тех особенных уголках, так хорошо ему знакомых, – чувствует себя свободно.
Опустилась вечерняя прохлада. Барнабо вернулся в дом и пошел в обшитую тесом гостиную первого этажа. Набирая дров, чтобы разжечь камин, он смотрит в окно на цепь гор в лучах заката и чувствует, как ночь медленно просачивается в комнаты; о чем-то жалуется ветер; вдалеке кукует кукушка.
Барнабо сел у огня. Еще шагая через лес, он надеялся наконец обрести в этом доме покой и зажить, как раньше. Но сейчас ему тревожно: он по-прежнему ждет чего-то – в точности так, как ждал все эти годы. Двадцать пятого сентября он сможет доказать, что кое-чего да стоит.
Барнабо легко приспособился к одинокой жизни. Кстати, каждый день по утрам и вечерам мимо его дома проходит долговязый лесоруб, который живет чуть выше Сан-Никола. Ему лет сорок, он добрый малый, хотя и не слишком разговорчив, трудится весь день не покладая рук. Барнабо даже из дома слышно, как стучит его топор. Вечером, когда лесоруб проходит мимо, Барнабо угощает его граппой, и они перебрасываются парой слов.
Иногда, когда над лесом пролетают стаи ворон (обычно они спускаются с Голой вершины и направляются к Сан-Никола), Барнабо свистит – протяжно и с переливами, как свистел, подзывая свою ворону. Кто знает, может быть, она все-таки не умерла и кружит над здешними краями. Но всякий раз вороньи стаи продолжают свой размашистый, чинный полет над черным лесом, то и дело раскатисто каркая.
В горах все по-прежнему, однако Барнабо чувствует себя здесь совсем не так, как раньше. Как он ни старается, даже в самые погожие дни ему не удается ощутить красоту раннего утра, которая была у него на ладони в те дни, когда он служил лесничим.
