Солнце встает над Пороховой горой и закатывается за Зеленым хребтом. Дни – один другому под стать. По совету лесоруба Барнабо начал вырезать из дерева ложки, а иногда и фигурки – забавы ради. Потом, купив в Сан-Никола краски, он расписывал их. Этим ремеслом можно было бы и денег заработать.
Как-то утром Барнабо подстриг бороду, начистил ботинки и отправился за водой на родник, что был неподалеку; вернувшись домой, он выстирал белье, развесил его сушиться и позавтракал. Теперь он пытается наигрывать что-то на аккордеоне; между тем со стороны Пагоссы, осажденной черными тучами, доносятся раскаты грома. Падают дождевые капли, гулко стуча по оцинкованной крыше. Вдруг с тропы, что ведет из долины, долетают голоса. Это идет Баттиста Форниои, а с ним охотник, получивший разрешение промышлять в этой части леса. Крепкий человек лет сорока. Похоже, ему нравится здесь.
– Чу́дные места, – говорит он, – в самом деле чу́дные. Когда-нибудь я тоже попробую обосноваться тут.
Охотник ставит свое двуствольное ружье в угол комнаты и кладет сумку на стол. Форниои, как обычно, скуп на слова.
– Не покормите ли нас? – спрашивает охотник у Барнабо. – Сытным бульоном, например, а? Только сварите побыстрее, не мешкайте, если можно.
Сперва Барнабо не ответил ему и даже слегка побледнел.
– Что? Бульон? Сытный бульон? – глухо переспрашивает он чуть погодя. И чувствует на себе взгляд Форниои, не дающий никакой подсказки. Сквозь дверной проем он видит еловую чащу, которая неуклонно чернеет; слышится извечный речитатив кукушки, рассеянный по долине. Барнабо разворачивается к гостю и, опустив глаза, достает кастрюли и разжигает огонь в печи; на его губах улыбка.
Утром Барнабо пришлось встать в пять часов, чтобы сварить «господину» кофе. Вскоре охотник с Форниои уходят, взяв курс на Голую вершину. После грозы, что пришла накануне вечером, лес еще хмурый, но небо расчистилось. Барнабо берет свое ружье, запирает дверь дома и поднимается к скалам.
Утро сегодня точь-в-точь такое, как в день их с Бертоном первой вылазки, когда они отправились к неизведанным вершинам в поисках бандитов. Сегодня все страхи Барнабо отступают, едва он подходит к подножию зубцов. Он чувствует, что стал другим, и недоумевает, как он мог тогда струсить и предать товарищей.
Углубившись в ущелье близ Пороховой горы, он видит дощатый сторожевой домик, совсем ветхий и посеревший, а рядом – заброшенный пороховой склад; с рокотом скатываются камни. Раньше у Барнабо задрожали бы колени, но теперь – ничего подобного.
Воздух сдавила гнетущая тишина, даже ветер молчит. Горные хребты кажутся застывшими слепками и словно бы ждут кого-то. Зачем Барнабо понадобилось подниматься сюда? Что, если он столкнется с преступниками из Вальфредда и те пристрелят его? Но никакие мысли не наводят на него страха.
Переломив стальную проволоку, Барнабо открывает дверь сторожки – толкает ее и распахивает со стуком, словно откидывая крышку пустого ящика. Съехавшие с оси петли удрученно скрипят. Сквозь щели в крыше и между покосившимися оконными ставнями внутрь прокрадывается белесый свет. Вот уже несколько недель, как лесничие покинули сторожку, и теперь здесь совсем пусто. Барнабо вспоминает те часы, которые он здесь провел: тишина, ни звука – даже тончайшего; утреннее солнце пробивается сквозь щели и не спеша раскладывает на полу лучи. Барнабо представляет, как ненастными ночами дождь колотит по оцинкованной крыше и в дверь бьется ветер.
Закинув за плечо ружье, Барнабо принимается шагать туда и сюда по ущелью, прошитому солнцем, перед дверью порохового склада, словно часовой. Затеяв эту игру, он пытается вернуться в прошлое и заново прожить его. На несколько мгновений он будто вычеркивает пробежавшие годы. Но вдруг ему начинает казаться, что скалы пристально следят за ним. И он продолжает свой путь через ущелье.
Постепенно привычный пейзаж размывается, и появляются могучие склоны – сперва покрытые щебнем, а потом совсем голые. Проворно взбираясь вверх, Барнабо замечает на узком уступе чье-то ружье. Вполне достойное, однако курок отлетел – скорее всего, откололся при падении, – и отбита часть приклада. Если не приглядываться, это ружье на фоне белого сыпучего склона вполне можно принять за палку, какие иногда встречаются высоко в горах, – странный посох, похожий на те, что Даррио часто приносил в Дом Марденов со своих прогулок. Видимо, ружье тут недавно: следов ржавчины нет. Сквозь покой и молчание скал прорастает что-то неведомое.
Чуть позже, в самый разгар этого красивейшего дня, Барнабо доходит до седловины, откуда видна Высокая гора, парящая над глубоким ущельем, заваленным камнями, – ее острая вершина устремлена в самое небо, а у западного склона с его рыжими складками и бороздами, освещенными солнцем, темнеет пропасть. По левую руку от Барнабо – громада Северного Палаццо, погруженного в тень. Чуть ниже – спуск, по которому Монтани шел, читая следы преступников на октябрьском снегу.
