Иоганн вопросов задавать не стал. Сел на соседний пенёк и тоже руки свесил. Сам вместо детской лёгкости ощущал шесть с лишним десятков лет за спиной, а плюсом и рюкзак из свалившихся на него забот.
— Даст бог, Иоганн. Даст бог. Я что могла сделала. Всё, что могла. Старая я стала. Слабая. Теперь всё в руках Господа. Захочет, не попустит, и выздоровеют. А захочет видеть их в своём воинстве, так и заберёт. Небось хороших воев не много у него. А я постараюсь ещё. Отдохну сейчас, отвара для укрепления попью и опять ими займусь. Ты, иди, Иоганн. Нет сил на тебя. И завтра не будет. Лежи в замке на лавке и двигайся поменьше.
Событие двадцать седьмое
Вороны слетались. Этим же вечером заявился с пятью дружинниками или кнехтами, правильнее, наверное, тестюшка — барон Отто фон Лаутенберг. А на следующее утро пожаловал его двоюродный или скольки там юродный брат — отец Юргена — Киселя барон Бернхард фон Кессельхут. Этот тоже с собой семерых кнехтов приволок. Ещё через час пожаловал старший сын барона фон Лаутенберга Генрих. Он, как и отец, инвалид, потому, не на войне. Этот сильно хромает. С лошади упал, года два назад упал, гоняясь за восставшими жемайтинцами. Так и этот с четырьмя кнехтами. К обеду все они стали собираться в Кеммерн. На службу к преподобному Мартину. И тут все узнали, что Иоганн — схизматик, ортодокс и вообще почти еретик и враг рода человеческого. Ревизор, немая сцена.
По открытым ртам баронов и барончиков было видно, что отец Иоганна скрывал, что у него сын крещён в православной вере. Может и не специально скрывал. С родичами этими виделся Теодор фон дер Зайцев редко. Этого Киселя Юргена так вообще ни разу в замке не было.
Крестовый поход не объявили. За мечи даже не схватились, чтобы схизматика зарубить. Наследник. Наследник смотрелся жалко. Из носа у него красная пакля торчит. Синяк сошёл с рожи лица частично. Под глазами не чернота уже, а сине-зелёные круги, а вся физия остальная жёлто-зелёная. Нос понятно, распухший. Таким монгольско-армянским шнобелем смотрится. Видимо, пожалели доходягу дядьки рыцари. Сам сдохнет. Уже, эвон, позеленел. Чего его рубить, он и без того не жилец. Не от него ли тут могилой попахивает?
— Так ты что, Иоганн, не поедешь на панихиду по отцу, по братьям? — грозно из-под косматых брежневских бровей глянул на него тесть. Ножницы, может, изобрести, пришла светлая мысль в зелёную голову. Стоп, как там на местном? в залайзнуюсную… Нет, склонение прилагательных они ещё не проходили.
— Конечно поеду… Нет. Мне ездить нельзя, я пешком пойду потихоньку. Бабка Матильда мне вообще лежать велела. Но я конечно же приду. А это, дядьки бароны, стесняюсь я спросить. У вас вон кнехтов сколько. Войско целое, может вы сначала скатаетесь к месту битвы, откопаете братьев и отца и сюда их тела в закрытых гробах доставите, чтобы мы их всем нашим дружным семейством похоронили на погосте церкви у святого отца Мартина? Ась?
Чуть не теми словами, но смысл именно такой.
Дядьки бароны брови домиком свели. Как это ехать туда, где убивают? Как это мёртвых из земли выкапывать?
— Ты, сынок, думай, что говоришь. Мне Теодор жалился, что в тебе бес сидит… Нда, а я его успокаивал, что все мальчишки озорники. А в тебе точно бес. А почему, кстати, хлопы с собой рыцарей не привезли?
— Леший говорит, что они пленных взяли парочку и те сказали, что следом за ними большой отряд идёт. Вот мужики и решили похоронить отца, братьев и послужильцев в одной могиле. Собрали быстро все брони, раздели убитых литовских рыцарей и быстрее уехали назад.
Если честно, то Иоганн сам не понимал, почему Леший и прочие мужики решили там похоронить барона, а не везти его хотя бы с братьями домой. Из воспоминаний, доставшихся Ивану Фёдоровичу от Иоганна, выходило, что Теодор Зайцев господин был милостивый и щедрый. Не порол никого особо, всегда помогал своим крестьянам, если неурожай, благо денег полно с крестового похода привёз. Должны были, если не любить его крестьяне, то по крайней мере, не ненавидеть.
Объяснения Леший давал путанные. Как-то глаза долу опускал при этом. С Семёна и Перуна пока не спросишь, к ним Матильда никого не пускает. У неё в дому лежат и она даже приём населения прекратила, все силы тратит на раненых ратников. Струсили возчики?
— Не поедим мы туда. Грех это, упокоенные тела из земли выкапывать, — главный родич легонько так сдвинул пацана с пути и пошёл к коню. А конь-то из батянькиных конюшен. Надо Теодору свет Васильевичу должное отдать, приведённых из крестового похода рыцарских коней дестриэ правильно поскрещивали и опять скрестили. И опять. И теперь в табуне и конюшнях было до похода белее шести десятков отборных лошадей, которые герцогам и королям не стыдно подарить или продать. И все эти родичи мигом присмотрели себе обнову и, пользуясь состоянием мачехи, выцыганили себе лучших. А ведь такой конь стоит как целая деревенька.
Событие двадцать восьмое
