Полого поднимающийся коридор, по которому, прихотливо извиваясь и блестя, тек благовонный ручеек, вел в гору. Коридор был типичным результатом эрозии, о чем барону говорили то массивный круглый выступ, то складки породы, похожие на присборенную мешковину. Кое-где приходилось нагибаться, но вскоре тесная труба превратилась в зал, формой похожий на яйцо. Свет карбидного фонаря метался по ноздреватым стенам, подобным окаменевшему швейцарскому сыру какого-то первобытного титана-сыродела, и по гладкой воде. Барон опустил в воду древко своей остроги, взбаламутил мелкий песок. По колено, просто лужа, а вовсе не препятствие, так что очертя голову, — вперед в высоких сапогах! Барон дошлепал по воде до середины яйца, поднес спичку к магниевому факелу, и пористый эллипсоид затопил ослепительно-голубой свет.
— Надо попытаться пройти одним из этих ходов, — сказал барон Пепи, который добрался до него и взял факел. — Вопрос в том, каким? Вон там капает вода, а где есть вода, должен быть и родник. Что в этой луже не водятся рыбы, даже и безголосые, ясно, как божий день.
Барон презрительно взглянул на жирного слизня, нервно мельтешившего у берега.
— Г-н барон, — выдохнул Пепи, — у меня под ногами скелет!
— Невероятно! — Барон дошлепал до места, на которое в ужасе уставился Пепи. — Пепи! Ура! Слава Святому Петру! Спасибо ему! Это скелет рыбы! Совсем не страшный: в Вене ты каждую неделю стирал с них пыль! И какой рыбы! Потрясающе! — Барон вставил в глаз монокль и наклонился так низко, что усы его окунулись в воду. — Рыбы, неизвестной мне рыбы, которую я никогда не видел. Замечательно! — Он провел острогой вдоль ушедшего в песок хребта в густом частоколе ребер. — Поистине необычное строение черепа, совершенно очевидно: семейство рукоперых, это мне ничего не напоминает.
— Ужасно похоже на скелет маленькой русалки, — оправдывался Пепи. — А не может быть, что в этой пещере укрылись сирены?
— Или те, кого в древности считали сиренами, — добавил барон. — Д-р Айбель пару месяцев назад уже высказал подобное предположение, или это был болтливый г-н Кофлер? Ты что, читал Гомера? Ай да Пепи!
— Только по-немецки, — скромно ответил слуга. — Мне г-жа Сампротти давала книжку.
— Об этом мы еще поговорим подробнее. И о г-же Сампротти тоже. А сейчас — к сиренам!
Проход оказался началом круглого в сечении коридора, такого узкого, что пробираться по нему можно было только на четвереньках. Водонепроницаемые мешки, веревки и остроги пришлось тащить за собой. Барон полз первым, держа в зубах за дужку карбидный фонарь, и время от времени бормотал что-то ободряющее упорно лезущему за ним Пепи. Слышно было только чавканье мокрой глины, которую они месили.
— Г-н барон, — простонал Пепи.
— Да, что такое?
— Прошу прощения, г-н барон, мне страшно.
— Погоди минутку.
Изогнувшись, барон залез рукой в свой мешок и нащупал среди факелов жестяной флакон с валерьяновой настойкой. Ногой он подвинул его беспомощно повалившемуся в грязь Пепи.
— Вот! Выпей глоток и сунь бутылочку обратно мне в мешок.
Немного погодя Пепи пришел в себя, и они поползли дальше. Вода немного отдавала тимьяном и слегка попахивала резедой, но к этому они уже настолько привыкли, что лишь когда аромат резко усилился и барон вновь начал замечать его, он решил, что источник запаха совсем близко.
— Гляди-ка, Пепи, ведь и в самом деле приятно пахнет, — попытался он отвлечь Пепи от мрачных мыслей.
— М-м, — Пепи недоверчиво принюхался.
Чуть дальше ход сильно сузился. Барон лег на живот и пополз вперед как червяк. Вскоре стало невозможным и такое продвижение. Лаз перед бароном сузился до размеров щели в копилке, из нее по пористому камню сочилась струйка ароматной воды.
— Назад, Пепи, — приказал барон. — Надо испробовать другой путь. Тяни меня за ноги. Я застрял.
Обратный путь до яйцеобразной пещеры с озерцом оказался немного быстрее. Вымазавшись в глине и выбившись из сил, они добрались до начала тупика. Уселись у входа, болтая в воде сапогами.
Как раз когда Пепи дрожащими пальцами скручивал папироску, пещеру наполнил величественный удар колокола. Музыканты проснулись и продолжили концерт. Если это и впрямь были поющие рыбы, распевавшие где-то за пористыми стенами, то звучание их голосов с определенной натяжкой можно было назвать пением. Хор, вступивший после второго или третьего удара колокола, был похож скорее на духовой оркестр, в котором пианиссимо чередовались флейты, гобои, фаготы, рожки и корнеты, пока мелодию не повели оглушительные трубы и охотничьи рога.
— Как чудесно, как прекрасно! — растроганно всхлипнул Пепи. Самокрутка выпала у него из рук и полетела в воду, а он легонько покачивался в такт музыке.
