Гораздо сложнее оказалось найти в неровной стене пещеры проход, соединявший озеро с яйцевидным гротом. И все больше мешала нога. Несколько раз он попадал в трещины, ведшие в соседние пещеры, в коридоры, которые кончались тупиками или, неожиданно поворачивая, обрывались бездонными пропастями, беззвучно проглатывавшими брошенные камни. К боли добавилась мучительная сонливость. Перед усталыми глазами плясали сталактиты и кристаллы, только озеро застыло в неприятной колдовской неподвижности. Пол пещеры качался, как качели. Запас факелов быстро иссякал. Уже сам не понимая как, барон добрел-таки до прохода, дотащился до пористого яйца и рухнул у озерка. Теряя сознание, он успел услышать, что моржи начали в большом озере скерцо{127}.
Его трепала жестокая лихорадка, — разбудил барона стук собственных зубов. На четвереньках, а под конец ползком он добрался до каменного уха, весь ободранный и окровавленный. Со стоном упал на аккуратно сложенные утром Пепи одеяла, трясущимися руками вытащил из рюкзака походную аптечку, а из аптечки — пузырек с хинином, и проглотил сразу две таблетки, запив их глотком душистой воды. Улегшись снова и поискав, на что бы положить голову, он наткнулся на непромокаемый мешок Пепи, который вытащил из пещеры, несмотря на боль, усталость и лихорадку. В нем шуршала бумага, целая пачка листков: партия органа из симфонии моржей.
— Последняя память о тебе, — прошептал он и убрал листки во внутренний карман своей перемазанной в глине, порванной острыми камнями куртки. После нескольких мучительных попыток ему удалось стянуть левый сапог и погрузить посиневшую распухшую щиколотку в текший рядом ручей. Теплая вода принесла облегчение.
Никто никогда не узнает, как барону удалось выбраться из ущелья. Сам он сохранил лишь смутные воспоминания о том, как бесконечно полз, падал, ковылял, о страшной ледяной ночи на каменной осыпи, шипах, траве, острой как ножи, и лысом человеке с седой бородой, одетом в шкуры. «Это был сеньор Бамблодди», — сказал, перекрестившись, пастух, что подобрал полумертвого и до неузнаваемости покрытого синяками и ссадинами барона у входа в ущелье. Говорили, что ветреными весенними ночами дух английского альпиниста носится по горам и нападает на мирных путников.
Пастух отнес бредившего в горячке рыбами и моржами барона к себе в хижину. Пятеро его ребятишек застыли с разинутыми ртами у дверей, завидев на спине у отца человека вместо овцы, которую он отправился искать. Отец прогнал их беззлобной бранью и уложил барона в хижине на скромную постель, которую обычно делил с женой.
Ходила за больным жена пастуха. Иногда он лежал тихо, но вдруг начинал метаться в горячке, махать руками и говорить что-то на неведомом бедным крестьянам языке. Его поили настоем целебных трав, а к ноге прикладывали компрессы из особой земли и смолы. Случалось, что он приходил в себя и нормальным испанским языком спрашивал, где он. Но прежде чем женщина или тот из детей, кто был при нем, успевали ответить, он снова проваливался в горячечный бред, кричал и пел бессмысленные песни, швырял в своих сиделок кружкой с травяным отваром и с рыданиями забирался с головой под грубое одеяло.
Когда наконец пастух решил, что незнакомец отходит, он послал старшего сына в деревню за священником. Священник был человек разумный и осмотрительный. Он пришел и принес с собой все необходимое, но одновременно послал экономку, которая в тот день собиралась на рынок в Пантикозу, за врачом.
Врач мрачно хмыкнул, услышав, что его зовут в забытую Богом пастушью хижину к какому-то покалечившемуся бродяге, однако оседлал лошадь, посадил позади себя экономку и поскакал. Дорогу от деревни ему показал сопливый парнишка. У постели больного он встретился со священником.
Священник сделал все полагающееся, чтобы больной мог умереть по-христиански, но все же выразил надежду, что это — не последняя услуга, кою люди могут оказать страждущему. Он показал врачу тонкой работы перстень с печаткой на руке больного; перстень, как и благородные черты изможденного лица, свидетельствовал, что человек он не простой, по меньшей мере — помешавшийся хозяин гостиницы из Сан-Себастьяна. Хотя перстень и не был характерной приметой барона (он редко носил его, храня обычно в кожаном мешочке в запертой шкатулке с бумагами), но врач, за долгие годы практики научившийся узнавать ближних вопреки любым болезненным изменениям, немедленно признал бледного небритого мужчину, лежащего на нищенской постели.
— Я его знаю, ваше преподобие, — сказал он священнику, прислонившемуся к открытой раме и глядевшему на не слишком расположенного к нему светского коллегу. — Это тот самый австриец, барон Кройц-как-бишь-там-его, что полгода назад прилетел на шаре — дар небес местным снобам — и живет у старой колдуньи в Дублонном доме. Бес знает, как его сюда занесло. Во всяком случае, его секретарь как ни в чем не бывало разгуливает по Пантикозе. Если хотите посмотреть, не смею препятствовать. Вы, правда, уже выписали ему подорожную в мир иной, но я попробую задержать отъезд.
