— Согласен. Но есть один маленький нюанс. Предположим, именно в вашем доме лежит только что преставившийся близкий вам человек. Конечно же, вас раздирают самые разные чувства, и в первую очередь — горе. И именно в такой момент некий “спаситель” может полностью вами манипулировать. Ну а получив ответ: “Ах, делайте необходимое, только оставьте меня в покое”, можно заработать на похоронной церемонии не сто ливров, а все триста. Бесспорно, ни одного видимого нарушения закона нет. Вы сами подписали смету и тем самым согласились на условия бюро. А как насчет чисто человеческой справедливости? Ободрать вдову до нитки — это справедливо?
Инженер-сыщик развел руками:
— Действительно, вы правы. Если смотреть на ситуацию под таким углом, конечно. Но вернемся к нашим баранам. Что вы хотели показать мне, рассказав эту историю?
— Все просто. Я хотел сказать, что избавиться от назойливого внимания крота мы способны только одним способом — поймать его на живца. До тех же пор, пока информация о ходе расследования и уликах может с легкостью оказаться у Ги Бергнара, я предлагаю перенести штаб туда, где лишних ушей и глаз точно нет. Я говорю об этом доме и моей секционной.
— Что ж, идея не дурна. Наверное, мы так и поступим. А сейчас я вынужден откланяться — мне необходимо подумать над тем, как вывести на чистую воду крысу, пожирающую мой сыр.
Барон зааплодировал:
— Браво, Раффлз! Я смотрю, вы уже заразились от меня манерой выражаться метафорически. Глядишь, скоро мы сделаем из вас человека. И не мечите молнии — я имел в виду, справедливого человека.
Роза Фалюш и Лютен вернулись за несколько минут до того, как часы пробили шесть. Барон стоял у открытой клетки и кормил своего ручного ворона сырым мясом.
— Месье Семитьер, ваше поручение было исполнено.
Гведе потрепал птицу по голове:
— Отлично. Лютен, сервируйте ужин. Поговорим за столом. Кстати, безупречно выглядите, мадемуазель!
Действительно, Розу было просто не узнать. Застиранное серое платье сменили бордовая блуза с кружевными воланами на плечах и длинная, плиссированная юбка в пол. Сверху на девушке была черная накидка с меховой оторочкой и капюшоном, подбитым алым бархатом.
— А еще господин Пьер подарил мне чудесные полусапожки, — с чисто девичьим кокетством похвасталась она, приподнимая подол и демонстрируя стильные ботильоны из отлично выделанной, покрытой лаком, кожи.
— Владелица Гуся, мадемуазель Рита, пришлет счет в конце месяца. — доложил дворецкий. — Прошу вас забыть, что обувь является моим подарком, а потому вычтите его стоимость из моего жалования.
— Договорились, дружище. Кстати, я удивлен, что Аста Рита до сих пор стоит за прилавком лично…
Дождавшись, пока девушка избавится от верхней одежды, Барон налил в бокал вина и протянул ей:
— Что скажете, милая моя, много пришлось перелопатить в поисках того, что меня интересует?
— О, смотритель Меродах был настолько любезен, что собрал всю необходимую информацию практически самостоятельно. Мне пришлось лишь немного отсортировать ее и убрать совсем уж не подходящую. Но даже после такого отсева осталось почти два с половиной десятка культов и сект, процветающих в Галлии и отправляющих свои обряды. Из них десять — в столице.
— Неожиданно много. Значит, придется отложить ваш отчет на более поздний вечер. Сегодня привезли тело господина, о котором вы уведомляли. Не желаете пощекотать нервы и присутствовать на вскрытии? Меня весьма утомляет параллельно с работой производить еще и записи. Я не настаиваю, конечно. Но возможно, вам будет интересно.
Роза одним глотком опустошила бокал:
— А знаете… Гведе, я согласна. Надоело жить и всего бояться!
Барон подмигнул:
— Отличное решение. Тем более, самый лучший способ избавиться от страхов — это рассказать о них мертвецу. Он уж точно ничего дурного не посоветует.
Лютен сообщил о том, что ужин будет подан через десять минут. Барон и Роза поспешили каждый в свою комнату и только сидящий на карнизе Ригор Мортис обратил внимание на колючий, пристальный взгляд человека, стоящего за окном и наблюдающего за происходящим в щель между неплотно задернутыми гардинами. Ворон покосился на него и негромко каркнул.
Среда, 8 марта, раннее утро.
Он не считал себя художником в обычном понимании этого слова. Искусство столичных салонов было для него жалким, поверхностным и фальшивым. Как и те, кто кичился им. Покровы грязи — внешней и внутренней — делали их ничтожными. Нет, он был художником духа. Его мольберт — это жизнь, а кисти — холодный металл. И если какой-нибудь Густав Кортуа ставит перед собой девственно белый холст и наносит на него краски, чтобы получить что-то вроде “Похорон в Орнане”, то он действует с точностью до наоборот. Он берет в руки грязное полотно тела и тщательно отсекает от него все ненужное. Он дарит людям вечность!
