— Приспала, — прошипела Харра. В ее голосе скрежетало презрение.
— Милорд, — осторожно произнёс Кейрел, — это правда, я подозревал о возможности…
«Подозревал, как же, чёрт побери. Ты знал.»
— Но я считал — и до сих пор считаю, — в его глазах сверкнула решимость, — что, если мы поднимем шум вокруг этого дела, это принесёт только новое горе. Я уже ничем не мог помочь ребенку. Я должен заботиться о живых.
— Я тоже, Староста Кейрел. Например, у меня есть долг по отношению к следующему маленькому подданному Империи, которому угрожает смертельная опасность от лиц, которые должны бы быть ему защитниками и покровителями, за тяжкое преступление, заключающееся в том, — Майлз блеснул зубами в острой улыбке, — что он физически отличается от других. С точки зрения графа Форкосигана, это не просто расследование какого-то дела. Это — пробный камень, точка опоры для тысячи подобных дел. Шум… — он протянул шипящий звук; Харра качнулась в такт его голосу, — я пока еще даже не начинал шуметь…
Кейрел увял, как будто скомканный.
Еще час прошел в неаппетитных изысканиях, принесших большей частью отрицательные ответы: никакие другие кости не были сломаны; лёгкие младенца были чисты; в кишечнике и кровеносных сосудах никаких токсинов, кроме естественных продуктов распада. В мозгу не было скрытых опухолей. Ди сообщил, что у девочки не было spina bifida в дополнение к тому дефекту, за который её убили. Достаточно простое вмешательство пластического хирурга действительно исправило бы кошачий рот, если бы девочка каким-то образом получила доступ к такой хирургии. Майлз задумался, в какой степени это может служить утешением для Харры. В лучшем случае слабым утешением.
Ди наконец собрал все кусочки своей головоломки, и Харра снова завернула маленькое тельце, укладывая ткань сложными, полными ритуального значения складками. Ди очистил свои инструменты и хорошенько вымыл в ручье лицо и руки по локоть. Майлз подумал, что это заняло гораздо больше времени, чем требует простая гигиена. Громила тем временем опять зарыл гробик.
Харра сделала ямку в мокрой земле могильного холмика и бросила туда несколько палочек, кусочки коры и откромсанную прядь собственных обвисших волос.
Майлз, застигнутый врасплох, стал шарить по карманам. — Мне нечего дать на возжигание, у меня при себе нет ничего такого, что горело бы, — извиняющимся тоном сказал он.
Харра подняла голову, удивлённая самой этой возможностью. — Неважно, милорд. — Её кучка прутиков вспыхнула на мгновение и сразу погасла, совсем как жизнь ее девочки Райны.
«Нет, это важно,» — подумал Майлз. — «Мир тебе, маленькая дама, покойся с миром после нашего грубого вторжения. Я устрою для тебя гораздо лучшее возжигание, даю слово Форкосигана. Дым этого возжигания поднимется так высоко, что будет виден из конца в конец этих гор.»
Майлз дал Кейрелу и Алексу прямой приказ — найти и доставить Лема Цурика — и поехал домой на Дурачке-Толстячке, посадив Харру на круп лошади позади себя. Пим поехал с ними.
Они проехали мимо нескольких разбросанных там и сям хижин. Двое замурзанных детей, игравших во дворе одной из хижин, начали показывать Майлзу знаки от сглаза, бегая меж привязанных лошадей и подначивая друг друга на какую-нибудь более дерзкую шалость. Заметившая это мать выбежала на улицу и загнала их в дом, боязливо оглянувшись через плечо. Майлза это почему-то успокоило, это был точно такой приём, какого он ожидал, совсем непохожий на напряжённое, неловкое, нарочитое «незамечание» Кейрела и Алекса.
Хижина Харры стояла в самом конце длинной низины, где та переходила в овраг. С виду там было очень спокойно и безлюдно. На хижину падала кружевная тень.
— Ты уверена, что не хочешь отправиться к матери? — с сомнением спросил Майлз. Харра покачала головой. Она соскользнула с Толстячка, Майлз и Пим спешились и вошли за нею в дом.
Хижина имела обычную планировку: одна комната с очагом из тёсаных каменных блоков и широкое крытое крыльцо. Воду, очевидно, носили из ручья в овраге. Пим остановил их жестом поднятой руки и вошёл первым, положив руку на парализатор. Если Лем Цурик бежал, быть может, он сначала завернул к себе домой? Пим всю дорогу проверял сканером купы кустов совершенно невинного вида.
Хижина была пуста. Хотя ее покинули совсем недавно; здесь не было долгого, пыльного запустения, какое можно было бы ожидать после восьмидневного отсутствия сражённых горем обитателей. У раковины стояла грязная посуда: свидетельство нескольких торопливых трапез. В постели спали, она была смята и не застелена. Кое-где валялись предметы мужской одежды. Харра машинально начала двигаться по комнате, прибираясь, как бы заново утверждая своё присутствие здесь, своё существование, свою значимость. Пусть она не может управлять событиями своей жизни, но хоть в этой комнатке у неё будет всё как следует.
Единственным нетронутым предметом в комнате оставалась колыбелька, стоявшая возле кровати, с аккуратно сложенными одеяльцами. Харра бежала в Форкосиган-Сюрло через несколько часов после похорон.
