— Осинского, — наморщил лоб главный, — а кто он? — Талалаева забавляла эта игра. Лев отлично знал президента нового фонда, одного из крупнейших в стране — шустрого пройдоху-математика, который точно просчитывал свои ходы, скромного профессора, за последние полгода вдруг ставшего своим и среди тех, кто цеплялся за власть, и тех, кто ее вырывал. Об этом Осинском его уже с утра предупредили сверху. Остается только удивляться, как рядовой редактор запрыгнула туда, откуда будет больно падать.
— Осинский Ефим Ефимович, президент Фонда содействия перестройке.
— Ты с ним знакома?
— Да.
— И все о нем знаешь?
— Пока нет.
— Узнаешь — приходи, договорим, — и уткнулся в монитор. Чтоб служба медом не казалась, иногда не мешает и по носу новобранца щелкнуть, особенно, если очень прыткий.
«Новобранец» оказался не робкого десятка, и уже в тот же вечер накручивал телефонный диск.
— Привет, ушастый!
— Здорово, — привычное «сестренка» в ухо не влетело, и голос показался тусклым.
— Ты в порядке, Мишка?
— Да.
— Слушай, можешь мне раздобыть информацию об Осинском?
— Нет.
— Почему?
— Я про Дубльфима и сам все могу рассказать.
— Про кого?
— Дубльфим — так его кличет наша братва.
— Миш, я тебя умоляю, не вали все в кучу, а? При чем тут ваша братва?
Он — профессор, серьезный человек, президент фонда.
— Ага, — хмыкнул Михаил, — слепому хотелось бы видеть.
— Шалопаев, давай без выкрутасов! Ты его знаешь?
— Ну.
— Можешь ко мне приехать?
— Ну.
— Рыжий, да что с тобой сегодня?! У тебя кто-то мозги украл?
— Душу, — мрачно просветил обворованный.
— Короче, приедешь сейчас?
— Ну.
— О, Господи, — вздохнула она и положила трубку.
Так еще братца сестренка не баловала, обычно обходилась простой яичницей, в крайнем случае, омлетом или жареной картошкой, не забывая, конечно, выставлять на стол Мишкины деликатесы. Но сейчас расстаралась вовсю. Когда раздался дверной звонок, на выглаженной скатерти гостя ждал почти праздничный ужин: с золотистой корочкой курица из духовки, картошечка с укропом и овощной салат.
Михаил был мрачнее тучи и, кажется, слегка под хмельком, в руках он держал бутылку «Столичной».
— Ты уже, по-моему, приложился.
— Ни в одном глазу, — буркнул друг и прямиком направился в кухню.
— А руки мыть?
— Чистые, — Мишка вел себя очень странно: хмуро глядел исподлобья, не называл «сестренкой», не улыбался, не шутил. Чужой угрюмый человек ввалился в квартиру, и хозяйка пожалела о своей затее.
— Что-то случилось?
— Стаканы дай, — она молча развернулась, принесла из серванта в гостиной пару хрустальных рюмок, поставила на стол, — я сказал: стаканы, — достала из навесного шкафчика один, сунула под нос. — И себе.
— Из стаканов не пью, — отрезала она. — А если у тебя неприятности, пережевывай их сам. И хамить в моем доме не смей. Пей и двигай! Сегодня с тобой говорить я не буду, — демонстративно стала у плиты, вытащила сигарету из пачки. Чертов Мишка испортил настроение, и зачем его позвала? Лучше бы Макароне позвонила, Танька все про всех знает.
Ушастый отвинтил пробку, налил доверху стакан и рюмку.
— Пей.
— Не хочу.
— Я сказал: пей.
— Нет.
Он осушил стакан, подцепил на вилку помидор, зажевал и мрачно уставился на «сестренку».
— Ну?
— Не запрягал, не понукай.
— Рассказывай.
— Что?
— Как спарилась со своим поганым ментом.
— С кем?!
— С Жигуновым. Может, напомнить, кто твой дружок? Гнида, из-за которой я отмытарил пятерик за решеткой!
— Ты отсидел по собственной дури, — разозлилась Кристина, — при чем здесь Жигунов?
— Твой кореш меня заложил, предал мое доверие. А сейчас предаешь ты.
— Шалопаев, ты в своем уме? Что ты плетешь?! Кирилл выполнял свою работу, а тебе надо было учиться, а не ошиваться с иностранцами по закоулкам да шмотками спекулировать, — Михаил побагровел, сжал кулаки и молча уставился на двуручную «сестренку». Тяжелый взгляд не обещал ничего хорошего, и та не на шутку струхнула. Вспомнила богатый жизненный опыт своего друга, черный квадрат на паркете и поняла, что ведет себя по-идиотски. Окалина давно считала одноклассника ручным, преданным, как пригретая дворняга. Оказалось, что у этого безобидного пса может проявиться волчья хватка. — Мишка, — присела рядом за стол, глотнула из рюмки, — ты меня, конечно, прости, я никого не имею права судить. Но твои обвинения — полный бред. В чем я тебя предала?
— Ты знаешь Жигунова и молчишь.
— А я должна об этом трубить во все концы?
— Мне — да, должна.
— Тогда я выпью за просветление твоего рассудка, а потом попытаюсь кое-что объяснить, хорошо?
— Валяй, — равнодушно бросил Михаил.
Она залпом осушила рюмку, поморщилась, закусила помидором, лихорадочно соображая, как бы успокоить злобного Мишку. Но на ум ничего путного не шло, и Кристина решила положиться на интуицию. Только бы не занесла, куда не надо.
