— Миша, — двинулась на ощупь вперед, — мне не пять лет. Я не должна слушать воспитателя в детском саду, бояться маминого гнева, заглядывать папе в рот. И мне не восемнадцать, когда я должна выбирать правильный путь. Моя мать замужем за приличным человеком, и мой долг перед ней один — не одалживаться. Отец умер, и эта смерть списала все мои будущие и прошлые долги перед ним. С мужем мы прожили мало, и, скорее, он сам ушел на тот свет должником. Ты — единственный друг. С тобой можно ссориться, мириться, спорить — в долговой яме сидеть нельзя. Мы дружим, как равные, но не как должники. Настоящая дружба свободна от долгов, понимаешь? Она обязывает только одному — доверять тому, кто рядом, — Михаил молча крутил в руках ключ от машины. — Годы, уважение, понимание с полуслова — все это, конечно, здорово. Но главное — свобода и доверие, только с ними можно пройти до конца. А иначе, зачем тогда дружить? — Шалопаев по-прежнему не издавал ни звука, рисовал ключом на скатерти какие-то узоры. — Я не хочу быть рабой, Миша. Зависеть от сплетен, чужих языков, твоего настроения. Или мы верим друг другу — и тогда идем дальше вместе. Или нет — и расстаемся сейчас, — все, дальше продолжать этот идиотский монолог нет смысла. Шалопаев никак не реагировал на пламенный спич.
— Лихо закрутила, — вдруг прорезался Мишка и оторвался от своих узоров. — А если я поверю?
— Кому? Мне или Щукину?
— Ты Щуку не замай! С ним я, точно, дойду до конца. Разговор сейчас о тебе.
— И что ты хочешь от меня услышать?
— Правду.
— Какую?
— Что ты не спелась против меня с этой гнидой.
— Посмотри сюда, Шалопаев, — она наклонилась вперед и вперилась в глупые, полные обиды глаза, — посмотри внимательно. Ты знаешь меня почти двадцать лет, когда-то я была в тебя даже влюблена. Знал моего отца, подружек, видел, как у меня растут ноги, руки, голова, помнишь наши школьные драки и ночь, когда свалился на мою голову в деревне. Ты знаешь меня, как облупленную, как никто другой. Разуй глаза, посмотри и скажи: могу ли я тебя предать?
Мишка добросовестно сверлил ее взглядом и чуть ли не пыхтел от напряжения. Казалось, даже слышен скрежет, с каким тяжело проворачиваются его бедные мозговые извилины. Шалопаев был, конечно, парень неплохой, но ему не хватало гибкости, ума и того, что называют прагматизмом. Он слишком доверялся эмоциям, часто пер напролом и признавал только два цвета: черный да белый. И в людях ценил больше всего искренность плюс прямолинейность. Кристина очень надеялась, что эти слагаемые сыграют сейчас ей на руку.
— Я верю тебе, — наконец, выдавил из себя Михаил. — Но если ты когда-нибудь мне соврешь… — и замолчал.
— То что?
— Убью, — просто ответил рыжий друг. — Я за тебя любому глотку перегрызу, но не дай тебе Бог со мной в кошки-мышки играть. Лучше и не пытайся, сестренка. А о своем Жигунове не трусь. Он мне на хер не нужен, нехай живет, не до него. Тут дела заворачиваются покруче. Только пусть эта вошь под ногами не ползает, раздавлю. И на меня не обижайся, это я сгоряча бочку покатил. А теперь, Криська, колись. Давно знаешь его?
И Кристина раскололась. Естественно, не до конца, но ядрами, которых так жаждал этот дуралей, слегка одарила, не жалко. Лучше не потерять двух друзей, чем найти пару врагов. А Шалопаев, как там ни крути, товарищ верный. Хотя и умом не блещет.
— Встретились мы на приеме случайно, и о тебе он ничего не знает, — выдала напоследок самое крупное ядрышко. — Но мне нужен не ты, и уж, тем более, не Жигунов. Мне, как воздух, сейчас Осинский. Ваш Дубльфим, — и перевела дух: кажется, пронесло.
— Далеко запрыгнуть норовишь, сестренка, — ухмыльнулся Мишка.
— Высоко, — уточнила та. — Рассказывай, теперь твоя очередь.
Шалопаев нафаршировал подругу информацией до краев, как щедрая хозяйка — баклажан, еще и зеленью присыпал сверху, сообщив под конец, что Дубльфим в разводе.
— Бабы виснут на нем гроздьями, вы же падкие до бабок. А у нашего профессора их не меряно.
— А мне он не понравился, на крысу похож. Никогда бы на него не польстилась.
— Не кажи гоп, пока не перепрыгнешь. Дубльфим — мужик толковый. Хитер, как бес, и умный, как змея. Но и укусить может смертельно. Ты держись от него подальше, сестренка. Ну что, на посошок?
— Может, поешь?
— Нет, хлебну и поеду. Завтра — трудный базар предстоит, надо пораньше залечь.
— Позвони, как доедешь, ладно?
— Заметано, — Мишке явно пришлась по душе такая забота.
После его ухода хозяйка убрала со стола, заварила чай и пристроилась с сигаретой у окна. Сна не было ни в одном глазу. Гость почеркал вечер минусами с плюсами, надо было в них разобраться. Михаил может взрываться — это минус, он доверчив, как дитя, и это плюс. Шалопаев в курсе, что «сестренка» знакома с его заклятым врагом — минус, Жигунов оставлен в покое — плюс. Очкарик злопамятен и, конечно, не простит мимолетного унижения — отрицательный знак, Осинский теперь как на ладони, и он даст интервью — положительный. С информацией, какая у нее сейчас в кармане, можно спокойно идти к главному редактору и готовиться к эфиру — а вот это стоит всех знаков, вместе взятых.
