После операции Кристина проспала почти сутки. Под утро следующего дня открыла глаза. И снова закрыла, решив, что этот сон обязательно надо досмотреть. Рядом кто-то сладко зевнул и потянулся с хрустом, двинул стулом, шепнул «черт», тихо кашлянул, провел, едва прикасаясь, ладонью по ее телу. Так бесцеремонно вести себя в больничной палате мог единственный в мире человек. Она зажмурилась и открыла рот.
— Который час, Корецкий?
— Шесть, — не замедлил с ответом Стас.
В шесть часов и две минуты он сделал предложение, от которого невозможно отказаться. А через три месяца Корецкие отбыли в отпуск. Бедная Анна Сергеевна снова приехала в Москву за новыми зубами и оставила молодоженам дом. С курами и петухом в сарае, годовалым Полканом в будке, бульбой в подполе, яблоками и грушами в саду. И с соседкой, бабой Катей, которая припасла для молодых бидончик летнего медку да бутыль чистого, как слеза, первача.
— Ты же не женщина — машина для выдачи лапши, которую ваша команда дружно вешает всем на уши! Зачем тебе муж, дом, ребенок? За мужем надо ухаживать, за домом — следить, а ребенок — вообще, обуза, поэтому он не нужен, — Кристина молча пила чай, стараясь не вникать в этот бред. — Ты забыла, что такое секс, не помнишь, где у тебя соль или сахар, разучилась пользоваться пылесосом, — распалялся от молчания Стас, — бесполое, безумное двуногое в юбке, одержимое эфиром, — он выдернул из пачки сигарету, защелкал зажигалкой. — Проклятье, все на ладан дышит! — зипповская крышечка неохотно выплюнула слабый огонек, курильщик жадно затянулся, нервно пощелкал бесполезной игрушкой. — Увольняйся.
— Нет.
— Да!
Она отставила недопитый чай.
— Послушай, Корецкий, мы женаты почти два года. Живем под одной крышей, в одной постели спим, вместе завтракаем…
— Неужели?
— У нас общие друзья…
— Мои, — снова перебил Стас, — своих завести тебе некогда.
— Если ты хочешь обидеть, напрасно стараешься. У меня нет желания ни обижаться, ни тупо спорить о смысле жизни, — жена поднялась со стула. — Очень жаль, что наш общий язык оказался таким коротким. Спокойной ночи.
— Пустоцвет, — полетело презрительно в спину. — Бабы замуж выходят, чтобы детей от мужа рожать, а не трахаться со свои долбанным эфиром.
Она застыла на пороге кухни, потом резко развернулась и, глядя в упор, просветила.
— Если когда-нибудь, дорогой, ты захочешь расстаться, не ломай голову, как это сделать. Просто скажи что-нибудь подобное, и я тут же уйду сама, даю слово.
— Твое ослиное упрямство и ангела заставит чертыхаться!
Кристина притворилась спящей, когда тихо открылась дверь спальни. Послала мысленно подальше нахальную мужнину руку и его самого, изобразила глубокий безмятежный сон, дождалась сопения под ухом и только тогда расслабилась.
Сегодняшний вечер вышел комом. Они и раньше ссорились, но так — впервые. Через полгода после операции Корецкий заныл, что она себя гробит, что из Останкина прямая дорога на тот свет, и, чтобы удержаться на этом, нужно взяться за ум, а не хвататься с упоением за микрофонную петличку. Потом повадился затаскивать ее в постель каждую свободную минуту, как будто вчера поженились. Процесс доставлял наслаждение обоим, но один не знал, что другая никогда не порадует результатом. А сегодня у Корецкого был день рождения. Утром она клялась-божилась, что будет дома не позже шести. Заедет в магазин, приготовит ужин, и они отметят этот праздник. Вдвоем, при свечах, выключенном телевизоре, задернутых шторах и Дюке Эллингтоне[4], которого Стас мог слушать часами. Но в пять позвонила талалаевская секретарша и сообщила, что через час босс ждет Окалину в своем кабинете. После первого путча Лев Осипович только и успел путного сделать, что вернул паршивую овцу в стадо. Затем он сразу и резко взлетел. Занялся политикой, выбился в нардепы, потом организовал новый телевизионный канал, наладил его работу и снова объявился в Останкине, теперь уже руководить не частью — целым. Талалаев был далеко не глуп, отлично разбирался в своем деле, его чуткий нос точно улавливал направление ветра (тот августовский сбой не в счет, и на старуху бывает проруха), умел, когда нужно, быть правдолюбом, знал цену словам и ловко ими торговал — время подошло ему, словно перчатка, и журналист с удовольствием ее натянул. Но с какой стати этот человек вдруг вспомнил о ней — было для Кристины загадкой.
Все прояснилось на третьей минуте, когда после формальных любезностей Талалаев предложил вести информационную программу на новом, независимом канале.
— Не зависимом от чего? — спросила новостница. Ее вполне устраивал нынешний статус, кидаться очертя голову в другой не было нужды.
— От кармана, — ухмыльнулся телевизионный босс. — А если серьезно, это будет совершенно иное телевидение. Честное, объективное, без одергиваний и указивок сверху — свободный эфир для свободных людей. Понятно излагаю?
— Да. Какой хронометраж?
— Ты посмотри, — развеселился Лев, — еще торгуется!
— Я не торгуюсь, просто не люблю играть втемную.
— Хронометраж сорок минут, полная свобода действий и втрое больше звонкой монеты. Как тебе?
