— Я согласна.
— То-то же.
— При одном условии.
— По-моему, ты наглеешь, Окалина. Тебе так не кажется?
— Кажется. Разрешите взять с собой редактора?
— Ты пытаешься войти в чужой монастырь со своим уставом, — сдержанно заметил Талалаев.
— Я думала, меня зовут на волю, а не в монастырские стены.
Большой человек вздохнул и взялся за телефонную трубку.
— Свободна.
— До свиданья, Лев Осипович.
От нетерпения поделиться новостью с мужем у Кристины горели ладони и пятки. Руки торопили руль, ноги подгоняли педали. В итоге, не успела проехать перекресток на желтый и зацепила красный.
— Правила движения, госпожа Окалина, нарушать нехорошо. Так и до беды недалеко, — молодой гаишник старался придать голосу строгость, но восторг на его круглой физиономии обнадеживал, что наказания не будет, может, даже здесь обойдется без взятки.
Она приветливо улыбнулась и заглянула в голубые щелочки с рыжими ресницами.
— Ой, простите, пожалуйста, товарищ капитан. Ни за что больше не буду, клянусь! — молитвенно сложила руки на груди. — Спешу на день рождения к собственному мужу, опаздываю на целых два часа. Вы же знаете, какая у нас с вами работа, — примазалась телевизионщица к славе гаишника, — ни сна, ни отдыха. А страдают в первую очередь близкие, — и закатила глазки. — Не дай Бог, если муж узнает, что я проехала на красный, он ненавидит лихачей!
Расчет на мужское самолюбие сработал: старлей приосанился. Какому мужчине не лестно, когда известная всей стране баба превыше всего ставит мнение своего мужика? Именно это говорит о ее уме, а вовсе не слава.
— Старший лейтенант Будылко, — важно представился старлей. — На этот раз я вас прощаю, но ехайте поаккуратнее, дорога куражу не любит.
— Клянусь, буду осторожна, как мышка!
А сейчас «мышка» таращилась в темноту, слушала вместо Дюка прерывистый храп и уныло размышляла, что с замужеством она, похоже, погорячилась. За последнее время Стас здорово изменился. Их отношения все больше подчинялись закону сохранения: если где-то прибудет, то где-то убудет. В данном случае прибывало у нее, а убыток доставался любимому мужу. Мода на художника Корецкого прошла. После расстрела Белого Дома народ оборзел и плюнул на духовное, обратившись к земному. Новые русские вкладывали деньги в недвижимость, старые — в лекарства и продукты. И тем, и этим стало не до искусства. Были, правда, и третьи — иностранцы. Они появлялись в студии, таращились на причудливые фантазии художника, разевали рты, ахали, интересовались ценой, выпивали халявный бокал вина и, с сожалением вздыхая, уходили. Некоторые кошелек открывали, но таких становилось все меньше. Корецкий раздражался, упрямо твердил, что не пойдет на поводу у пошлятины, которая перла сейчас отовсюду, а однажды выгнал чуть не с кулаками выгодного заказчика, приехавшего к художнику в иномарке с охраной. Надменный тип пожелал разрисовать потолок своей спальни совокупляющимися телами и посулил за эту «живопись» немалые деньги.
— Вон отсюда, — орал в бешенстве багровый Стас, — я не занимаюсь порнухой!
Кристина тогда перетрусила страшно, скоренько подхватила под локоток опешившего эротомана и вежливо выпроводила за порог.
— Не обижайтесь на мужа, пожалуйста, он сейчас немного не в себе. Мы вчера собачку похоронили, — на ходу сочиняла хозяйка, — Шарика, полгодика было всего. — и всхлипнула. — Царство небесное нашему песику.
— В гробу я видал вашего пса, — огрызнулся потерянный клиент. — Твой мужик сам заслуживает собачьей смерти, козел!
Кристина вдруг вспомнила Мишку. Ушастый куда-то пропал, давно не объявлялся, и она с удивлением поняла, что соскучилась. «Надо бы завтра рыжему позвонить», — решила «сестренка». Мысли опять вернулись к сегодняшней ссоре. Больше всего задевали не обидные слова и даже не презрительный тон — непонимание. Она никак не могла взять в толк, почему такой творческий человек, как Корецкий, не принимает творческую одержимость другого. Что это — самолюбие, ревность, зависть? Ведь ему отлично знакомо это возбуждение, когда все рефлексы — условные и безусловные — заменяет безумный гон к цели. Когда зудит каждая извилина в голове, а руки чешутся и тянутся к микрофону, ручке, кисти, стеке, ножницам, нотному листу, да хоть лопате или кастрюле — один черт, если рвется на волю собственное «я». Зачем? Наверняка, кто-то знает ответ. Ей же нужны не объяснения, а этот гон, незаметно ставший сутью, истинной жизнью. Все остальное — всего лишь копирка, которая подкладывается под рисунок, чтобы обмануть схожестью.
Засыпая, Кристина Окалина гадала, когда наступит первый день работы на новом канале.
— Кристина, Изотов звонит, спрашивает, пойдет в этом выпуске его материал?
— Да.
— Окалина, тебя какой-то мужик хочет. Возьмешь трубочку?
— Пусть перезвонит через пару часов.
— Криська, после эфира заглянешь на минутку?
— Ага.
— Солнце мое, я — в бар. Что-нибудь принести?
— Двойной кофе без сахара, спасибо.
