– Ну, ребята. Вы меня порадовали. Достойное жилище. И на той стороне Мойки какие деревья большие, – говорит Катя.
– Мама, это тополя. В начале лета тополиный пух летит. Чудо просто. А квартиру дали такую, потому что Саша оставлен на кафедре исторического факультета. Преподает студентам марксизм-ленинизм.
– Серьёзная наука, – со значением говорит Константин Иванович.
– Вы зря шутите, Константин Иванович. Вот мой отец, известный вам доктор Троицкий, тоже изволит иронизировать. Но вы, наши отцы, живёте в старом мире. А мы, мы новый мир построим.
Саша серьёзен. А у Константина Ивановича знакомство с марксизмом-ленинизмом поверхностное. Если не сказать шапочное. Но, учитывая текущий момент, при встрече с этой наукой шляпу снимать приходится. Так что с зятем он спорить не решился.
А предчувствие Катю не обмануло. Но, слава Богу, у Кости хватила ума не вступать в политические дискуссии с Александром.
– Кто был никем, тот станет всем, – хором повторяют Надя и Вера. И громко хохочут. И Саша тоже как-то неловко прячет улыбку «Ну, ладно, время нас рассудит, – говорит он, – давайте за стол».
– За стол, конечно, – включается в разговор Гриша, – только рассудит нас не время, а история. А историю делают люди.
– И ты, Брут? – В Саше вдруг прорезался трагический актёр.
– Подожди, Саша, умирать. Ты пока ещё не Юлий Цезарь. Но историю делают люди, такие как мы с тобой.
– Тогда другое дело, – хохочет Саша, – если со мной такие люди как ты. Тогда: «No pasarán!»[21]
– Это о чём: пасаран? Что-нибудь неприличное? – Константин Иванович наклонился к жене.
– Где-то я читала в газетах. Это связано с гражданской войной в Испании, – шепчет Катя.
– Ох, провинция. Глаза слепнут от блеска нынешней молодёжи. Нам с тобой, Катя, за ними уже не угнаться, – Константин Иванович хочет быть ироничным. Но очевидная грусть слышится в его голосе.
За столом засиделись до полуночи. Саша пошёл провожать свою юную свояченицу и её мужа до трамвая. Вера осталась с родителями.
– Ну, как вам всё это? – был первый её вопрос, когда они остались одни.
– Федор Игнатьевич Троицкий вырастил достойного сына, – проговорил Константин Иванович и тяжело вздохнул.
– Ну что ты, Костя, прекрасные мальчики и Саша и Гриша. Лучшего своим дочерям я не пожелаю, – произносит Катя с горячностью, незнакомой Константину Ивановичу.
– Да, конечно, – соглашается он. И ему становится невыразимо грустно.
И это замечает Катя. «Что с тобой, Костя?» – с тревогой спрашивает.
– А дело-то вот в чём, – Константину Ивановичу трудно объяснить даже жене, – я не всё принимал в Перельмане, хотя его понимал во всём. Но нынешние молодые или ушли от нас с тобой на целую эпоху, или безоглядно верят в химеры, которые им заменили Христа. И случись великая трагедия, они вдруг поймут, что верили… в пустышку.
– Мама, о чем он, – смущённо обращается к Кате дочь.
– Верочка, мы из другой жизни. В Ярославской провинции это было не так заметно. Но ничего. Вот начнём работать. И забудутся все сомнения. Да, скажи, почему Гришины родители не приедут на его свадьбу с Надей?
Катя видит, что дочери почему-то трудно говорить. Она обнимает Веру:
– Ну, Верочка, не пугай нас, расскажи, в чём дело?
– Да ничего страшного, – на одном выдохе проговорила Вера, – только Надьке ни-ни. Родители Гриши евреи из Гомеля. И возмущены, что Гриша выбрал жену и не посоветовался с ними. И выбрал русскую девушку, а не еврейку.
Некоторое время в комнате повисла странная тишина. Потом Катя расхохоталась:
– Боже, а мы-то с отцом решили, что мы провинция. А вот ведь, оказывается, есть ещё и такая глухомань.
Константин Иванович сдержанно улыбается. Не совсем разделяет он беззаботное веселье жены.
– Религиозные евреи. Надо уважать, доченька, традиции, какими бы не казались они нам нелепыми. Могут быть фанатиками, как, царствие ему небесное, Исаак Перельман. Но Исаак был всё-таки разумным человеком. И никогда не оглядывался на Талмуд. А ожидать подобное от родителей Гриши весьма опрометчиво. Евреи не смешиваются – таков религиозный закон галахи. Наша Наденька сейчас – юная влюблённость. Но её будущее вызывает у меня тревогу, – говорит он сдержанно.
– Надо, чтобы Гриша вступил в партию большевиков, как мой Саша, – неожиданной твердостью заявляет Вера, – тогда все эти буржуазные предрассудки уйдут прочь.
– Верочка, доченька. Что я слышу? – Константин Иванович смотрит потерянно на дочь.
– А что, папа. Я же комсомолка. Я всем в институте говорю, что беляки хотели расстрелять моего папу в восемнадцатом году. И только красноармейцы спасли его. Разве это не правда?
– Правда. – Константин Иванович хочет ещё добавить: «Правда, но не вся». Но эта фраза застревает у него в горле.
– Ой, вы знаете, что Гриша говорит, – Вера не может удержаться от смеха, – он думал, когда знакомился с Надей, что она еврейка. Черненькая девушка. А потом когда влюбился, уже было всё равно, еврейка или русская.
– Надя похожа на еврейку? – Константин Иванович ошарашено смотрит на Катю.
А Катя смеётся как-то неестественно.
