— Если твоя трапеза не займет много времени, то пожалуйста! — сказал ей угрожающе Альтер.
— Не кричи, иначе нас услышит песик. Он не любит моих гостей и всегда их ест. Кошмар! — девочка поднялась и посмотрела Альтеру прямо в глаза. — Я хочу съесть твою радость. Если дашь мне ее съесть, он будет жить.
Мое сердце сжалось.
— Вот его радость и съешь. Пусть сам платит за свою жизнь.
— Зачем мне радость умирающего? Нет, я выбрала тебя. У тебя есть время подумать, но, боюсь, немного.
Альтер взглянул на меня. Я отрицательно покачал головой — это все на что меня хватило.
— Хорошо-хорошо, делай, что нужно. — сказал он.
Элен пыталась его остановить, но он был уперт, как баран. Может так он хотел загладить свою вину?
Девочка радостно выставила руку вперед и в ней появилась серебряная чайная ложечка. Ею она коснулась груди Альтера и тот как-то тяжело выдохнул.
— Спасибо! — сказала она, — Мне этого надолго хватит! А вы… ну… это… черная сталь у вас с собой?
Ага, то есть, если бы не было, фокус бы не сработал… замечательно.
Вивай сняла с пояса мой меч и передала Люмиль.
Девочка встала надо мной вместе с клинком и сказала:
— Я, знаешь ли, тоже хочу стихи!
Она вонзила черную сталь в то же место, что и Ларгус. Но в этот раз мне не было больно. Впервые за долгое время я почувствовал свободу от оков чертовой боли!
Группа вытащила клинки.
— Стойте! — хрипло прокричал я. — Все нормально!
Вивай чудом сдержалась, чтобы не пронзить малявку.
— Я исцелила его. Через несколько дней будет как новорожденный! — весело произнесла Люмиль и вернулась на свой трон.
— Как пройти на следующий этаж? — спросила Элен.
— Выход прямо за моей спиной. Удачи вам, друзья! Вы лучше всех тех, кто были здесь до!
Рондо кивнул ей и тоже пожелал удачи. Меня подняли на носилках.
XVIII
По небу лениво плыли облака. Их края багровели и розовели, чем ближе подбирались к закатному диску. Косяки птиц купались в голубых шелках красавицы-небосвода, пока их младшие братья насекомые ласкали уши здесь на земле. В лазури завиднелись звезды. Просыпайтесь, фонари далеких миров! Здесь вам всегда рады! Половинка луны, наспех откушенная вселенским крокодилом, улыбалась в пол лица, как проваливший переговоры делегат чужой страны. Вот облако похожее на яблоко, а вот — на апельсин. Рядом лежала корзинка фруктов. Бананы и арбуз были такими же диковинными и лишними здесь, как и я. По правую руку серебряный поднос, а на нем кружка с чаем из ромашки. Аромат…
Я поднял спину и уперелся рукой в желтое покрывало, на котором прибывал на этой своей вечерней трапезе. Вдали немного левее березовой рощи громыхал водопад. Внизу после крутого склона раскинулась долина, утопленная в желтых полях диких колосьев. А дальше — леса, леса, горный кряж и солнце, мельчавшее собой, но не своим светом.
На душе у меня было легко и спокойно. Даже Смерть знает, что есть истинная красота.
Шаги позади.
Рондо нацепил дорогую рубашку необычного кроя, это была одна из многих странных вещей в том доме, на который мы наткнулись. Я пригласил его к себе. Еще бы! У него было две бутылки вина с красивыми рисунками на блестящей бумаге! Сопровождаемый старческими вздохами, он, наконец, уселся на покрывало.
Рондо протянул мне бокал со словами:
— Хорошо тут…
Я кивнул и налили себе вина. Некоторое время мы молча пробовали его на вкус. Неплохо! Очень даже! Но сладковато…
— Слишком сладкое. — сказал Рондо.
— Да…
— Ты уж прости нас. Все тогда и вправду казалось подозрительным.
— Да уж… Ну ничего, ваши подозрения оказались не беспочвенны. Кто бы мог подумать, что слова, записанные на листке, могут вызвать у наших врагов такой интерес.
— Обычные слова не могли. Когда я еще был молод и бессмертен, учитель всегда говорил, что поэзия — высшая форма магии, способная воздействовать на разумы. Быть может другим этого и не хватало. Не прямой грубой силы, а обольстительной мягкой. Всякому делу господь придумал цель.
— Никогда не относился к этому серьезно. Когда нас муштровали командиры в юсдисфалськой армии, нас научили тому, что только меч может говорить достаточно искренне на поле боя. А у меня это так… меня это дело успокаивает.
Рондо единым глотком осушил бокал и в своей привычной манере принялся задумчиво смотреть на природы ясный лик. А затем, словно выйдя из транса, сказал:
— Относись серьезно даже к самому пустяковому делу. Это обязательно зачтется.
Я кивнул. Наверняка он был прав.
Поднялся нешуточный ветер. Облака, возбужденные им, заторопились в горизонт. Я выпил еще бокал и лег, подложив под голову руки. Во рту торчала бесконечно длинная соломинка, занесенная сюда волей неведомо какого бога. Сейчас ясно одно — я должен был найти ее и вставить себе промеж зубов. Вот уж где бы и остался, так это здесь! Еще бы знать, что по мою душу не придет Ларгос и не доведет дело до конца.
