— Но у нас тут регистратура, мы только о больных можем дать сведения, — румянец сошёл с пухлых щёк медсестрички, она занервничала. — Это вам в отдел кадров лучше обратиться. И я никого не помню по фамилии Столярова.
Ругательство уже готово было сорваться с губ, но тут неожиданно вмешалась вторая девчонка, которая расставляла медицинские карты по полкам.
— Даш, это, наверно, та Столярова, что санитаркой работает.
— Санитаркой?
— Ну да, помнишь, Гуля про неё говорила. Рыженькая такая, невысокая…
— Где она? — он перебил словоохотливую медсестру.
Всё сходилось.
Абсолютно всё сходилось.
— В кардиологии. Это прямо по коридору и потом два раза направо. Там указатели есть. Вы не ошибетесь, на первом повороте будет табличка…
Он не дослушал до конца — уверенно зашагал вперёд. Медсестричка права: теперь он не ошибётся. Ни за что не ошибётся.
Здесь почти ничего не изменилось. Хотя чему, собственно, удивляться? Не десять лет прошло с того памятного дня, как его взяли в этом самом кабинете, а всего то несколько месяцев — что за этот срок можно поменять?
Нет, при желании, конечно, всё можно, но, видно, у новых владельцев кабинета — скудоумного Богданова и этой жены Кравца — такого желания не нашлось. Кабинет остался нетронутым, разве что бросались в глаза чужие мелочи: невесть откуда взявшиеся на стене электронные часы, цветные пластиковые папки, сваленные неаккуратной кучей на тумбе из красного дерева, фотография в рамочке, с которой, нахохлившись, смотрел на мир некрасивый болезненный мальчик, — но всё это действительно мелочи, достаточно их убрать, вымести, как ненужный сор.
Он прошёл вдоль книжных шкафов. Остановился, провёл ладонью по натёртым до блеска ручкам, задержался взглядом на бронзовых накладках и декоративных колоннах в виде женских задрапированных фигур, кажется, в архитектуре они называются кариатидами. Милый дизайнерский изыск, Борису он всегда нравился, а Пашка каждый раз смеялся, называя Бориса липовым аристократом. Впрочем, Савельев мог потешаться сколько угодно, это мало что меняло. Пашка тоже любил бывать здесь, и нужно было быть слепым, чтобы этого не замечать. Заскочив на минутку, его друг задерживался на полчаса, выбирал всегда одно и то же кресло, садился, наблюдал за Борисом исподтишка, думая, что тот не видит, барабанил пальцами по подлокотнику, улыбаясь каким-то своим, одному ему ведомым мыслям.
Борис нашёл глазами Пашкино любимое кресло. Оно стояло неровно, словно кто-то на нём недавно сидел, а, встав, так и не удосужился поставить на место. На кресле валялась старая папка, какое-то архивное досье, судя по внешнему виду, ещё один ненужный хлам, от которого предстояло избавиться. Он машинально приблизился к креслу, наклонился, взял папку в руки, повертел, словно решая, куда бы её положить. И тут же одёрнул себя: о чём он вообще сейчас думает? Что с ним происходит? Откуда эта непонятная ностальгия, да ещё именно в такой момент, когда весь план трещит по швам и разваливается прямо на глазах?
Из приёмной доносились голоса — полковник Островский вёл допрос, — а Борис, наверно, первый раз в своей жизни не знал, что делать дальше.
К Ставицкому они опоздали.
Это стало понятно сразу, едва они пересекли порог. В приёмной их встретила только растерянная секретарша, её глаза округлились от ужаса при их появлении. Самого Ставицкого не было, как не было и тех, кто его охранял. Это казалось странным.
По тем сведениям, что получил Борис, Серёжу всегда окружала вооруженная охрана. И в кабинете Верховного правителя (господи, из какой только книги сказок он выкопал этот титул?), и в квартире Павла, и в апартаментах матери Ставицкого, и в зале заседаний, и даже в ресторане, где Серёжа на обед ел хорошо прожаренный бифштекс, а на ужин, наверно, что-нибудь полегче: рыбу под сливочно-ореховым соусом или куриную грудку, приготовленную на пару и поданную с зелёным горошком, — словом, везде торчали парни с автоматами, надёжно прикрывая Серёжин тыл.
Сейчас никаких парней не было. Их встретила пустота. И перепуганная секретарша, которую, кажется, заклинило, потому что на все вопросы она повторяла одну и ту же фразу:
— Я ничего не знаю, ничего не знаю…
Мало-помалу девушку всё же удалось разговорить.
Выяснилось, что Ставицкий ушёл, велев всем охранникам его сопровождать, но до своего неожиданного бегства Серёжа успел с кое-кем переговорить по телефону.
— Сначала звонил Васильев, начальник Южной станции, — торопливо перечисляла секретарша. — Он вообще звонил, начиная часов с двенадцати или даже раньше, но Сергею Анатольевичу было некогда.
При этих словах Борис и полковник Островский быстро переглянулись.
