Дверь в хижине отсутствовала. И тогда я поняла, что его нет, но все же шла дальше, преодолевая боль в ногах, тяжело дыша; воздух обжигал горло, слезы – глаза. Минуту спустя мне пришлось остановиться, чтобы отдышаться, а потом, когда я снова посмотрела на пустой проем двери, то увидела в нем тень, и радостная волна облегчения накатила на меня – он ждал.
Он похудел, но от этого казался выше. Морщинки у его рта стали глубже, но это никак не изменило его улыбку. Его волосы выглядели темнее прежнего, не тронутые сединой и клочковатые после ножниц отца Донала.
Драммонд молчал. Он даже не двинулся из двери мне навстречу. Только сделал шаг назад, а когда я пересекла порог, заключил меня в объятия и увлек в сторону, прижал спиной к стене.
Мы по-прежнему молчали. Он начал целовать меня. Драммонд целовал мои щеки, глаза, лоб и нос, наконец он нашел мои губы. Его руки ласкали мою талию, мои бедра, потом снова талию, и, прежде чем они переместились выше, я знала, что подчинюсь любому его желанию.
Я была в ужасе. Заикающимся голосом, с глазами, полными слез, проговорила:
– Пожалуйста, нет… я не очень… страстная женщина… такая бесполезная… такое злосчастье.
Наступила тишина. Я с трудом выносила груз моей скорби, а потому, не в силах посмотреть на него, только напрягала слух в ожидании его слов.
Наконец он спросил очень мягким голосом:
– Кто тебе это сказал? Твой муж? – А когда я согласно кивнула, чувствуя, как горят от стыда мои щеки, он закинул назад голову, рассмеялся и недоуменно воскликнул: – И ты ему поверила?
Кривое зеркало, в которое я смотрелась всю свою замужнюю жизнь, пошло трещинами. Передо мной вдруг появилось иное зеркало, а после этого не было никаких слов. Я просто смотрела, ошеломленная, на свое новое отражение, и, когда он наконец прикоснулся ко мне снова, мои слезы исчезли вместе с грузом злосчастья, который я так долго тащила на себе.
Я излечилась. Впервые начала жить, и страсть бушевала во мне негасимым пожаром.
[Роджер Мортимер был] решительным, честолюбивым… он не знал угрызений совести… имел репутацию отважного человека… нравился женщинам… и, кажется, имел все повадки современного гангстера…
Она оставила его.
Оставила мужа, оставила дом и даже своих детей. У нее, конечно, был план вернуть их себе впоследствии, но, поняв, что Макгоуан никогда не позволит ей уехать со всеми четырьмя детьми, которые цеплялись за ее юбки, она отправилась в Америку одна.
Я уже был там, ждал ее. Никогда не забуду, как я ждал. Ждал все лето и всю осень. Ждал, пока у меня не сложилось впечатления, что я навсегда заключен в этом дьявольском городе, где стоит жара почище, чем в аду, где рубашка прилипает к твоей спине уже в восемь утра, а по ночам такая духота, что проще задохнуться, чем уснуть. Думал, что знаю об ожидании все, проведя несколько месяцев в тюрьме Голуэя по сфабрикованному обвинению, – господи боже, ох уж эта тюрьма в Голуэе! – но я ни черта не знал об ожидании, пока не сошел с иммигрантского парохода в Нью-Йорке в июне 1884-го.
Мне предстояло многому научиться, но учился я быстро, а тем временем ждал. Я ждал, когда Сара высвободится из сети Макгоуана, когда сойдет лед с Гудзона, когда ее роскошный пароход войдет весной в Нью-Йоркскую гавань. Ждал столько, что уже не мог представить себе день, когда мое ожидание закончится. Когда же такой день все же наступил и мое ожидание подошло к концу, я пришел в порт и увидел, как ее роскошный пароход входит в гавань, мне казалось, что все это сон, и я мог бы побожиться, что это сон, не будь река такой зловонно-голубой, а от шума на причале у меня не ломило в ушах. Этот город – я не видел ничего невероятнее. Чертово место, которое не принадлежало никому, переполненное людьми, открытое для всех, кошмарное путешествие в чистилище. Господи Боже, молился я, избавь меня от зла, опасности и всего этого города Нью-Йорка. Аминь.
Спустили трап, очень красивый трап, белый и сверкающий, и корабельные офицеры в своей форме с золотой тесьмой кланялись и расшаркивались перед богатыми пассажирами, а я ждал, искал ее глазами, шея у меня болела от напряжения, пальцы сжимались в кулаки, а рот высох, как брошенная хлебная корка. Я ждал и ждал, и вдруг словно свершилось чудо: появилась она.
