Даже мать и отец его бросили, умерли прежде, чем он смог их узнать, оставили без собственной жизни и истории, кроме тех, что дали ему горничные. Как они могли так поступить?! И почему Господь это допустил?! Его предал даже Бог, ведь Его не было рядом. Говорят, Он присматривает за всеми существами Своего мира, но Его, очевидно, совсем не интересовал Саймон, самое незначительное из всех созданий. Неужели Бог мог кого-то любить и одновременно позволить ему страдать, как страдал Саймон, хотя на нем нет никакой вины – он лишь хотел сделать все правильно.
Несмотря на ярость, направленную на так называемых друзей, обманувших его доверие, Саймон еще сильнее ненавидел своих врагов: Инча, грубое животное – нет, гораздо хуже, ведь животные никого не пытают; короля Элиаса, ввергнувшего мир в войну, которая наполнила землю ужасом, голодом и смертью; Утук’ку в серебряной маске, именно она направила своего Охотника вслед за Саймоном и его друзьями, чтобы тот убил мудрую Амерасу; и священника Прайрата, в чьей черной душе жила лишь корыстная злоба, Прайрата, отнявшего жизнь у Моргенеса.
Но главной причиной страданий Саймона, как ему сейчас казалось, являлся тот, чья всепоглощающая ненависть была такой огромной, что даже могила не смогла ее остановить. Если кто-то и заслужил мучительную месть, так это Король Бурь. Инелуки принес разрушения миру невинных людей, уничтожил жизнь и счастье Саймона.
Иногда Саймон чувствовал, что именно ненависть помогала ему оставаться в живых. Когда боль становилась слишком сильной и он чувствовал, что жизнь ускользает, или терял контроль, мысль о выживании и мести, возможности отплатить хотя бы за часть своих мучений, оставалась единственным, что удерживало его в этом мире. Он будет жить столько, сколько сможет, хотя бы для того, чтобы отплатить тем, кто стал причиной его страданий, за каждую ужасную одинокую ночь, за каждую рану, за ужасы и слезы.
Вращаясь в темноте, то впадая в безумие, то выплывая из него, Саймон дал тысячу клятв отомстить болью за боль.
Сначала ему показалось, будто он увидел светлячка, порхавшего на границе его зрения, – что-то маленькое, сиявшее без света, не черная точка в мире черноты. Саймон, чьи мысли барахтались в море боли и гнева, не мог понять, что это такое.
–
В течение всего второго дня на колесе Саймон слышал голоса – или уже наступил третий? Что за новый голос? И что такое эта точка танцевавшего света?
Внезапно он освободился от колеса и веревок, обжигавших запястья. Его потащила вверх искра, и он не мог понять, как свобода могла прийти к нему так быстро… пока не оглянулся назад.
Чье-то тело, голое, с белой кожей, было привязано веревками к медленно вращавшемуся колесу. Пламенно рыжие волосы прилипли ко лбу. Подбородок упирался в грудь.
Неожиданно к нему пришла новая мысль.
Но если так, почему он смутно ощущал веревки на руках и то, как по мере вращения колеса дергались его запястья, а суставы пытались вырваться на свободу? Почему он одновременно находился внутри и снаружи своего тела?
Свет перемещался перед ним, звал, манил за собой, и лишенный воли Саймон последовал за ним. Подобно ветру в длинной темной трубе, они двигались вместе сквозь хаос теней; что-то касалось его и проплывало мимо или сквозь. Его связь с висевшим на колесе телом становилась все более иллюзорной. Он чувствовал, как мерцает свеча его сущности.
Но искра, что вела его, летела дальше.
Вращавшаяся темнота расступилась, обретая свет и цвет, и постепенно мир стал обычным. Саймон оказался у входа в большой канал, по которому текла темная вода, приводившая в движение колесо, и он смотрел, как она уходит в глубину под замком, направляясь в кузню. Затем он увидел тихий пруд в пустом зале Асу’а. Сквозь щели в потолке в него падали многочисленные потоки, и туман, дрейфовавший над широким карстовым озером, пульсировал, словно вода каким-то образом возрождала то, что давно перестало существовать. Быть может, мерцавшая искра хотела что-то ему показать? Что вода из кузницы наполняла водоем ситхи? И это возвращение к жизни?
Мимо Саймона проплывали и другие картины. Он увидел что-то темное у основания массивного лестничного колодца в Асу’а, это оказалось живое дерево, которого он почти коснулся и чьи чуждые мысли почувствовал. Сама лестница представляла собой спиральную трубу, ведущую от корней дышавшего дерева в Башню Зеленого Ангела.
