Сделали меня генералом, как я не упирался. Даже моя жёнушка уговаривала. Её племянник Виктор даже схему пушечных «ромбов» нарисовал, что остановит крылатых гусар. Я не сразу в это поверил. Но, пригляделся. Посчитал количество дрейков и сколько картечин они выпустят в минуту по неприятелю. И, проникся. Мушкетёры с пикинёрами не удержатся, а вот пушечные «ромбы » — да.
У нас был в Вильно свой шпион в штабе Яна Кароля Ходкевича, что поведёт войско на нас. Наш разведчик — Анджей Фирлей помощником капитана ходил в кругосветку с эскадрой Меховой компании и стал верным другом Виктору Вайсу. Когда Фирлея вернули в родной для него Вильно, к дяде, работавшему секретарём в штабе у Ходкевича, то, Виктор попросил и Анджея устроиться туда помощником к дяде. И вот Фирлей уже полгода, как передаёт нам разные сообщения. Вот и про дату выхода гусар с рейтарами мы узнали от него заранее. Будь их конница без обоза, мы бы не успели доделать наши «ромбы». Но они двигались со скоростью черепахи. У нас было десять дней в запасе и мы их с толком использовали.
Виктор очень помог с выбором места для битвы. Как только мы получили сведения о маршруте и дате выхода врагов из Вильно, то тут же принялись за сооружение укреплений на дороге в Митаву. В суточном переходе от столицы Курляндии к Вильно есть деревенька Элея. Вот там то мы и решили встать крепко.
Пехота в открытом бою не выдержит удар гусарских хоругвий и побежит. Значит, нужно сделать ставку на артиллерию и защитить её так, чтобы гусары и рейтары не достали.
Дорога проходит между речкой и заросшим кустарником лесом. Ширина относительно ровного участка где пройдёт конница — не более пятисот шагов. Вот там мы и строим на дороге два «ромба». Первый из земли и брёвен, а второй из телег и рогаток. В первом ромбе батальон меховой компании и батальон наёмников — всего тысяча мушкетёров и пикинёров. Но, это не главное. Главное — пушки-дрейки, что Виктор снял с кораблей. Восемьдесят пушек и четыреста канониров — вот главная сила.
Гусары и рейтары не смогут взять первый ромб без пехоты и артиллерии. Поэтому они будут обходить по заболоченному берегу с одной стороны и по мелкому кустарнику, переходящему через сто шагов в непролазный лес. По колоннам конницы опытные канониры будут вести непрерывный и частый огонь картечью. Вряд ли какая хоругвь доберётся без больших потерь до второго ромба. Там их тоже угостят картечью из полевых пушек, а тысяча мушкетов и пик будут охранять прорыв сквозь сцепленные возы. Противник не ожидает большого сопротивления, поэтому и двинет на обход наших «ромбов». А мы этого и хотим.
Вот показались вдали первые гусарские хоругви. Остановились, увидев первое небольшое укрепление. Через полчаса, наверное, получив приказ, гусары со стороны реки, а рейтары со стороны леса тонкой струйкой двинулись огибать нас. Хотят взять в клещи до прихода их артиллерии. С грохотом рявкнули наши дрейки и внесли замешательство в ряды конников. Те пришпорили коней и живая струйка потянулась быстрее, попадая под новые и новые залпы. Когда половина противников попала под убийственный огонь второго ромба, то идущие первыми поняли, что не дойдут до безопасного места и развернули коней. У врагов началась суматоха. А дрейки били и били. Били и били.
«Вчерашний раб, татарин, зять Малюты…»
А. С. Пушкин о происхождении Бориса Годунова
Курляндский бастард Виктор Вайс должен был этой весной приехать в Москву и обручиться с Феодосией, дочерью покойного царя Фёдора. Прислал мне письмо, что воюет. Как победит, мол, так и приедет. Гадёныш. Посмел царя ослушаться. А я по его советам в Себеже, у его отца Вильгельма, лекарскую школу открыл. Заграничных учёных и лекарей нанял, чтобы наших обучали. И бабам повивальным показали, как с инструментом диковинным при родах обращаться, если что не так. Оказывается, что перед родами и осмотром больного нужно мыть руки с мылом, а при вскрытии ран омывать ножи и инструменты полугаром. Это, мол, бастард курляндский придумал. Вот ведь непоседа. И по морям-океанам ходит, и на поле боя скачет, а от царевны-красавицы, дурень, отказался.
Феодосия, говорили мне, в тереме своём так орала при этом известии и била посуду, что даже лекаря вызывали. Не просит она бастарду такой позор. Ох, не простит.
Мне и самому в последнее время лекарь стал часто нужен. Занедужил я крепко. Лежу, вспоминаю былое. Отец мой, Фёдор Иванович «Кривой», был костромским помещиком средней руки. Мыслимое ли дело, я, сын его, стал повелителем огромного царства. В те годы спесивые бояре, плевали в мою сторону и называли выскочкой-лизоблюдом. А кто в Кремле не лизоблюд? Только царь!
