Эльф продолжал молчать, а когда я попытался схватить его за шкирки, он отрезал этот жест рукой, надменно, грозно, повелительно, как настоящий эльф, как того требовали обычаи и заложенные тысячелетиями качества. Он повернулся ко мне спиной, показывая, что разговор окончен, и направился к выходу. На самом пороге он остановился, постоял несколько секунд, будто бы мучительно раздумывая над чем–то, а потом жёстко, металлически бросил:
— Так было нужно для общего блага. Они могли помочь, были очень важными. Пойми, так было нужно.
— Что было нужно? Лишить одного человека чего–то, чтобы помочь другим?! — я сорвался на крик, странно, обычно мне не присуща такая открыто выраженная эмоциональность. — И где эти бартасовы изменения я вас спрашиваю?! Где это великое благо?! Когда вы уже, наконец, поймёте, что нельзя одних делать счастливыми за счёт несчастья других, потому что общий баланс сил не поменяется, Бартас вас всех дери, не поменяется!
Я кричал, сжимал кулаки и топал ногами. В общем, сейчас у меня была просто абсолютная схожесть с маленьким, недовольным, избалованным ребёнком, разве что я не плакал навзрыд, не хлюпал носом и не размазывал всю эту грязь себе по лицу неловкими короткими движениями. Наверное, даже к лучшему, что Нартаниэль уже не увидел меня, он просто пошёл дальше, даже не оборачиваясь, и это оставило в душе очень неприятный осадок, который, тем не менее, вскоре растворился в мыслях о предстоящей беседе и завтраке. В первую очередь о завтраке.
