Перед портретом Строганова работы Александра Варнека собралась толпа зрителей. Каждый рядит о портрете своё, а знаменитый горнозаводчик и меценат с пристальной усмешкой смотрит с картины на всех и ни на кого в отдельности. Он изображён в мундире Андреевского кавалера. Слева в полумраке мерцает бородатое античное божество – символ просвещённого искусства, храмом которого дом графа на Мойке служил многие годы. На коленях Александра Сергеевича развёрнут архитектурный план Академии – граф возглавлял Академию в начале века, и это время было одним из лучших в её истории. В окне, подле которого граф восседает – парит купол Казанского собора. Проект архитектора Воронихина был выбором Строганова – как и сам Андрей Воронихин, сын уральских крепостных, чей талант Александром Сергеевичем был замечен, выпестован и вписан в историю города. Нравственный посыл, заключённый в портрете графа работы Варнека, очевиден: человек – это его дела, благодаря которым он достоин памяти в потомках. Но где на картине “достоинства души, ума и сердца”, о которых говорит Батюшков? Что не хватает портрету, чтобы передать не славу, а самого человека – в мгновении, когда он является собой, а не суммой добрых дел?
О Фёдоре Яковлевиче Алексееве, “русском Каналеттто”, мы уже рассказывали. Мы помним его по “ведутам” допожарной Москвы. В 1814 году “ведуты” выставлены в Академии и возвращают Батюшкова в прошлое, ведь города на картинах больше не существует. Такова и вообще, заметим, участь Москвы – в каждую историческую эпоху быть уничтоженной. Схожее чувство испытывает поживший москвич нашего времени, когда смотрит на свои детские фотографии. Город за спиной ребёнка почти неузнаваем, хотя прошло не так много времени. Подобная аберрация нуждается в осмыслении. “Пейзаж есть портрет”, скажет Батюшков. Картины Алексеева – портреты города, которого нет, и, значит, истории, не пожалевшей ни города, ни людей, его населявших. Да, мы живы – как бы говорит Батюшков – но с тем городом, с теми нами – нас нынешних ничего, кроме воспоминаний, не связывает.
Но есть портрет и портрет – и в живописи для Батюшкова таким другим, непарадным, живым портретом станет сам человек и оригинальный, живой пейзаж. Не время или история – мгновение. Стечение обстоятельств света, тени и чувства живого, а не аллегорического человека или пейзажа во всей их сиюминутной неповторимости, а значит, подлинности. Мгновенность, наполненная живым чувством, и есть точка опоры для Батюшкова в живописи; рай, обретаемый всякий раз, когда ты замираешь перед картиной. Фотографически точные, “механические” картины Алексеева – или знаменитое “Истязание Спасителя” Егорова, безупречное анатомически, но такое постановочное, академически безжизненное – или “нравственные уроки” на портрете Строганова – вряд ли обладают подобными свойствами. “…я не одних побеждённых трудностей ищу в картине, – говорит он устами молодого спутника. – Я ищу в ней более; я ищу в ней пищи для ума, для сердца…”
Ответ герои обнаруживают в работах Кипренского и Уткина. Такова логика Батюшкова – арт-критика. Но проблема текста в том, что эти картины уже осмотрены. Можно сказать, что “Прогулка в Академию художеств” строит себя наподобие стихотворения, в котором перепутаны строфы. Логика нарратива противоречит здесь логике мысли, поскольку нарратив обусловлен чередованием залов, через которые проходят герои – а не поэтическим восхождением автора к обобщению. По логике данного восхождения разговор о Строганове должен был бы располагаться в начале, а не в конце эссе, а Кипренский и Уткин лучше смотрелись бы, замыкая прогулку. Однако у анфилады в Академии своя логика, и это она, а не автор, заставляет героев то и дело смешивать темы рассуждений. Впрочем, именно смешение (но не спутанность) наполняет текст энергией поэтической недосказанности.
