Батюшков не болен полностью

Однако в Петербурге томик Винкельмана, открытый в Париже, закрывается. То, что герой эссе видит за окном, отвлекает и от рассуждений немецкого историка, и от античной классики. Ещё до того, как войти под своды Академии – Батюшков обнаруживает и очерчивает рамки другой картины, которая вмещает и обобщает все прочие. Искусство, как бы показывает он, начинается не в галереях, а за окном, и тут мы слышим голос не “подставного лица” (вымышленного героя), а самого поэта. Город Петра, говорит он, – вот истинный вызов для современного русского искусства. Его сюжет заключает в себе гармонию того, что свойственно идеальному произведению, а именно гармонию Ремесла (в Петербурге это архитектура), Природы (Нева), русской Истории (Пётр и Александр) и Философии, ведь то, из какого хаоса возникла петербургская гармония, есть вопрос истинно философского порядка. Что, спрашивает Батюшков, может сделать один человек перед стихией Истории и Природы? И здесь обнаруживается новый элемент, возможно, главный, гармонически объединяющий прочие – нравственный, ибо для того, чтобы превратить хаос в гармонию, нужна добрая воля, которая могла бы благоразумно направлять власть на процветание государства, города и его жителей.

То, что Пушкин внимательно прочитал эссе любимого поэта, хорошо видно по “Медному всаднику”. Многие мысли Батюшкова в нём великолепно откликнулись. В “Прогулке” Батюшков словно пишет для Александра Сергеевича подстрочник в прозе. И мы, будущие читатели, отныне и всегда слышим два голоса. “Здесь будет город, сказал он, чудо света…” – “Здесь будет город заложен…” – “Сюда призову все художества, все искусства…” – “Сюда по новым им волнам / Все флаги в гости будут к нам…” – “Сказал – и Петербург возник из дикого болота…” – “Из тьмы лесов, из топи блат / Вознесся пышно, горделиво…”, “Он скачет, как Россия!” – “…На высоте, уздой железной / Россию поднял на дыбы?” и так далее.

Тот случай, когда слова Мандельштама о том, что Батюшков есть записная книжка Пушкина, можно понимать буквально.

Подобно Дидро в очерках о выставке французской Академии (или “Салонах”) – Батюшков для многих картин и скульптур отыщет точное слово. В отличие от Дидро, он не будет делать оценочных суждений. Приговор выносят персонажи, они же и посетители выставки, тем самым как бы объективируя ценность той или иной картины. В тексте таких голосов-отражений автора несколько. Во-первых, тот самый старый друг, к которому обращено послание – или Батюшков-дилетант, любитель, оставшийся в прошлом. Он словно подталкивает к разговору об искусстве. Во-вторых, лирический герой, или Батюшков, умудрённый жизненным опытом и Винкельманом. В-третьих, сын его “старого приятеля Н., молодой, весьма искусный художник” – он, собственно, и заманивает героя на выставку. Перед нами Батюшков-поэт, человек эмоции, первого впечателения, порыва. По пути в Академию оба отдыхают на бульваре перед Адмиралтейством. Теперь здесь не “безобразная длинная фабрика”, а “украшение города”. Но бульвар нужен Батюшкову не только для того, чтобы рассказать об удачной захаровской реконструкции здания. На лавочку к героям подсаживается некто Старожилов – давний знакомый героя. Представим, что перед нами ещё одно “отражение” Константина Николаевича. Образ старого брюзги нужен ему в противовес по-юношески порывистому художнику. А душа Старожилова, наоборот, “иссушена” нормированностью и жизни (правила общежития и бытовые привычки), и искусства (классицизм) – в преодолении которой (нормированности жизни и искусства) формировался и талант самого Батюшкова. Образ точный и яркий, поэт будет вспоминать о нём даже в помрачении разума, когда, утративший дар, он станет суммой своих привычек и превратится в персонажа собственного очерка.

Уже в самой Академии появляется “какой-то незнакомец”, по-гоголевски коротко встревающий в разговор. Он нужен для того, чтобы “озвучить” важность техники, то есть, поправляет его Батюшков, речь о навыке “механических приёмов”. Калькированное с французского, словосочетание это и сегодня используются в критике. И, наконец, подаст голос “какой-то пожилой человек”, вызванный Батюшковым к жизни порассуждать о достоинствах портрета.